Книга жизни
Люди ждали, что скажет дядя, но он молчал. И я знаю, почему. В случае согласия на мое поступление дяде пришлось бы пойти к Лао Ху, начальнику отдела народной милиции. К тому самому Лао Ху, который был когда‑то его сослуживцем. И что, дядя должен дарить ему подарки? Ну уж нет! Не желал он умолять Лао Ху, мой дядя все еще хотел сохранить человеческое достоинство!
Деревенские пустились его уговаривать. Люди окружили дядю, требуя дать ответ. Они считали, что я обязательно должен ехать, и даже стали предлагать варианты подарка для Лао Ху. Кто‑то вспомнил, что осталось несколько канистр солярки, кто‑то – что в сельском магазине есть хорошие сигареты, и можно «купить» их в кредит. Иные считали, что сигарет мало, надо бы добавить к ним еще вино. Но ехать надо непременно! А что подарить – найдем!
Я был благодарен землякам до слез. Речь шла о моем будущем! Мне хотелось взять дядю за плечи и хорошенько встряхнуть, заставить говорить, поддержать меня.
Глаза всех улянцев были направлены на дядю. Их взгляды, с одной стороны, красноречиво умоляли его отправить меня прочь, а с другой, все еще отражали любопытство по поводу порванных штанов. Лао Цай по‑прежнему пытался оправдываться, но люди не слушали его объяснений… Аргументы деревенских в пользу моего отъезда становились все более и более весомыми. Они нашли вполне благовидный предлог: я сирота, а сироте помогают. И это правда. Хотя за каждой правдой в этом мире стоит множество факторов. Но люди говорят только о причине и молчат об обстоятельствах.
Дядя выглядел беспомощным, как нашкодивший котенок, от ответа ему было не уйти. А дома ждали нешуточные разборки. С большим трудом он приподнялся и сказал плачущим голосом: «Ну что ж, лицо мне, видимо, не сохранить».
Той же ночью дядя отправился на своем допотопном мотоцикле отвозить подарки и вернулся только на следующее утро. Возможно, ему пришлось долго сидеть перед дверью Лао Ху. Дядя хотел сохранить лицо, но обстоятельства не позволили. Всю ночь он пил с бывшим сослуживцем и едва доехал до дома. А как только слез с седла, рухнул в соломенную кучу во дворе почти в бессознательном состоянии и пробормотал, не открывая глаз, любопытным землякам: «Дело сделано».
Да, я поступил в университет не так, как вы. Меня туда не приняли, а послали. Хотя тридцать бригад хотели получить это место, оно досталось именно мне. Деревне Улян мое место обошлось недешево: несколько канистр солярки, табак, вино и «доброе имя» дяди. Когда пришло заветное извещение о зачислении, тонкий листок бумаги, знаете, что я почувствовал? Я сказал себе: «Прощай, Улян, больше мне не придется смотреть этим людям в глаза».
В философской паре «форма и содержание» нельзя недооценивать форму. В некотором смысле форма и есть содержание. Получив извещение, я опять объел всю деревню! Люди приглашали меня к себе и угощали лучшими блюдами, говорили мне разные приятности. Люди приукрашивали каждую деталь моей жизни. Я больше не был бичом: для земляков я стал самым умным молодым человеком. Мы ходили по гостям вместе с дядей. И в один из дней он, напившись, похлопал меня по плечу и занудил: «Ну в чем я провинился, скажи? У меня действительно порвались штаны».
В день отъезда вся деревня пришла меня проводить. Уезжал я со смешанными чувствами. И земляки мои тоже были в смятении. С одной стороны, они проявили великодушие и доброту, с другой – перестали относиться ко мне как к мальчишке. Будто я стал чиновником[1]. Будто они отправляли не студента, а будущего офицера запаса[2]. Как бы то ни было, с собой мне дали постельное белье, тазик, испекли пирог с хурмой, наварили яиц в дорогу. Деревенские плакали, и я плакал тоже. Напоследок земляки спросили:
– Дю, ты вернешься?
– Да, – ответил я. – Вернусь после праздников.
Я чувствовал свободу. Хотя в глубине души понимал, что без извещения, без этой бумажки я – ничто. И если б мог, я бы не вернулся.
Я думал, что, наконец, мне повезло, но ошибся.
Ссора между дядей и У Юйхуа приняла серьезный оборот. Инцидент с порванными штанами послужил толчком для их продолжительной размолвки. Когда дядя вернулся домой, У Юйхуа неожиданно сделала ужасную вещь: она вытащила за щиколотки из кровати младшую дочь, которой было на тот момент чуть больше года, и понесла ее вверх ногами, злобно говоря: «Сейчас выброшу эту кучу дерьма! Пусть сдохнет!»
Дядя ошарашено застыл, малышка была его любимицей. У Юйхуа родила пять детей подряд, все девочки. И хотя из них выжили только три, женщине надоело целыми днями стирать грязные пеленки. В ее глазах каждый ребенок был обузой, бедствием, которое принес мой дядя. Видимо, У Юйхуа хотела причинить мужу столь же сильную эмоциональную боль, от какой страдала сама. А ребенку все было нипочем! Малышка висела вниз головой, и ее красивые миндалевидные глаза лучились светом. В руках матери она чувствовала себя в безопасности.
Дядя просто озверел от поступка жены. Он подлетел к У Юйхуа как ядро, выпущенное из пушки, взял дитя на руки, сбил женщину с ног. А когда ребенок снова оказался в кровати, дядя с тетей сцепились не на шутку. Они катались по полу, как две грязные свиноматки. Опрокинули деревянную подставку для умывальника, затем связку тканых циновок, переломали стебли тростника, разбили своими задницами кувшин с водой в углу дома. На стенах оставались весьма заметные следы после подобных драк: глубокие и поверхностные, высокие и низкие, ровные и извилистые – жилище хранило полную историю ссор тети и дяди. Четыре внутренние стены дома стали для них бойцовским рингом, где родственнички могли помериться силой в любое время. Их ноги громко стучали и сбивали со стен побелку. В то время дядя круглый год носил ботинки на резиновой подошве, а У Юйхуа – туфли из кожи и ткани, которые дядя подарил ей на свадьбу. Два типа следов этой обуви то пересекались, то накладывались друг на друга, образуя замысловатую линию жизни.
Сначала они дрались только в доме, тайком, в темноте, и старались не оставлять синяков на лицах друг друга. Позже перенесли баталии во двор. На улице дядя никогда не сопротивлялся, и У Юйхуа постоянно выходила победительницей. Ругательства тетушки были похожи на «новости» из деревенской радиорубки, вещавшей каждый вечер по расписанию. Проклятия – яркие, сочные – вылетали из ее тонких губ как бобы из стручка! Она ругалась как комик, находила красочные сравнения, одновременно изысканные и меткие, точные и смачные. Некоторые говорят, что этот дар тетушка получила в наследство от своей седьмой бабушки – лучшей ругательницы в деревне. Первая фраза всегда звучала одинаково: «Ты не человек, ты гречневая лапша с клеем, ты кроличье дерьмо с тесьмой, ты городская гипсовая статуя, что все еще пытается сохранить лицо! Но собакам, свиньям и гнидам не нужно лица!» Поначалу соседки пытались ее успокаивать, но потом перестали даже пытаться.
[1] То есть уважаемым, достойным человеком.
[2] Аналогично русскому: «Провожали, как в армию».
