Книга жизни
А дядя давно потерял лицо. В бескрайних болотах у деревни Улян. Сплетни могут нанести существенный вред репутации. Не хочу называть имена женщин, которые, по слухам, вступали с ним в связь. Они мне как родственницы. Может, во время крайней материальной нужды им просто не хватало того, что они называли «ха‑ха». Кроме того, жизнь и самого дяди была слишком непростой. Его существование было сплошным страданием. Приходя домой, он неизменно нарывался на ссору либо драку. Поэтому ему необходимо было хоть где‑то когда‑то с кем‑то расслабиться и отвлечься. Возможно, так он давал выход эмоциям. Разве циновки не предназначены для того, чтобы увести человека в бескрайние поля под усыпанное звездами ночное небо? Разве они не для того, чтобы люди на них спали? В Улян слово «шуй» имеет два значения: «спать» и «ночевать».
В какой‑то момент началась слежка. Настоящая партизанская война. Каждую ночь дядя уходил с циновкой. А У Юйхуа его выслеживала, как истинная охотница. Она держала младшую дочь в одной руке, фонарик в другой. География поисков постоянно расширялась. Длинные ноги‑шесты могли пройти десятки километров вокруг деревни за одну ночь и при этом не устать. Иногда тетушка в кромешной тьме обходила поочередно дома всех деревенских вдов и стучала в двери каждой из них, чтобы узнать, в какой постели на сей раз ночует мой дядя!
Долгие годы семейных ссор сделали У Юйхуа похожей на сторожевую собаку: она могла учуять запах дяди по ветру. Также могла по запаху найти какие‑то мелкие улики. Например, длинные волосы на одежде или теле мужа, пустой спичечный коробок в камышах, кусок бархатной тесемки, свисающий с тростника. Найдя улики, она еще больше возбуждалась и начинала расследование. Иногда даже кричала в темноте, обращаясь к звездам: «Поймаю гада! Поймаю его с голой задницей!» Фонарь тетушки освещал пространство на целый километр. Длинная линия света металась по ночному небу, пугая припозднившихся жителей Улян.
У дяди тоже был фонарь. Я ему подарил с первой стипендии. Ведь кроме пенсии по инвалидности в размере семи юаней в месяц, Лао Цай не имел ничего своего. Всем распоряжалась У Юйхуа. Всякий раз, когда два фонаря светили вместе, будь то во дворе, в камышах или в поле, на лицах моих родных можно было прочитать горькую ненависть. Каждый раз, когда У Юйхуа натыкалась на дядю, на лице ее появлялось выражение удивления, будто тетушка спрашивала себя: «Как я могла выйти замуж за этого человека?» Дядя же в такие встречи просто молча гасил фонарь, будто ему было невыносимо вспоминать жестокость лет, прожитых с У Юйхуа.
Ненависть накапливалась день за днем, месяц за месяцем, и со временем стала образом жизни дядюшки с тетушкой. Иногда они начинали ругаться с самого утра. Это стало для них такой же обыденностью, как поесть жареных бобов. Чаще всего в разборках слышалось слово «смерть». Оно соскакивало с языков ритмично и звонко, звенело как исправная шестеренка: «Умри, черепаха»[1], «Чтоб ты сдох», «Сдохни скорей», «Глаза б мои тебя не видели»… При этом никто никогда не заводил речь о разводе. Никто из них не предлагал другому развестись.
Возможно, подсознательно дяде нужна была «война» с женой. Шестнадцать лет он сражался по‑настоящему, и теперь, в мирное время, когда не свистели снаряды, чувствовал, что ему чего‑то не хватает. Может, привык быть начеку, может, нуждался во враге, который держал бы его в постоянном тонусе? И если, придя однажды домой, он не обнаружил бы там скандалящую У Юйхуа, наверняка спросил бы: «А где наша мама?»
Позже я понял, что эмоционально «ненависть» и «зависимость» вполне могут уживаться. Для тетушки это было своего рода постоянное противостояние. Она находилась в ментальном тупике. Ты ненавидишь меня, я ненавижу тебя, но я скорее превращусь в пепел, чем позволю тебе уйти. На самом деле в отношениях тетки и дяди присутствовал элемент теплоты, молчаливое согласие со свершившимся фактом замужества, взаимная забота, основанная пусть и на враждебности, понимание абсурдности сложившегося противоборства. Если б дядя ушел из дома, У Юйхуа непременно задала бы вопрос: «Дети, а где папа?»
Дни подобны текущей реке, а бесконечные проклятия превращаются в постоянные волны и брызги. Такая жизнь похожа на монотонный скрежет пилы. В редкий день, когда эти двое не ссорились, соседи удивлялись. Тогда в деревне говорили: «Что‑то сегодня тихо».
Однажды произошло страшное событие. Вэйсян, младшая, пятая дочь и третий выживший ребенок в семье, укусила дядю так, что чуть не отгрызла ему кусок ноги! Девочке тогда было шесть. Она с годовалого возраста сопровождала мать в походах по полям и болотам в поисках отца. Глаза ее были хорошо приспособлены к темноте и ярко светились ночью, руки девочки постоянно теребили одежду матери. Ругательства У Юйхуа сопровождали малышку повсюду – и дома, и на улице, и на болотах, и на мельнице. В течение пяти‑шести лет маленькая Вэйсян впитывала негатив родительницы. Мать никогда ей не улыбалась, либо била ее, либо ругала. А отец, хоть и редко приходил домой, очень любил младшую дочь и каждый раз тайком пичкал ее конфетами.
И вот, когда девочке исполнилось шесть, мать с отцом, по своему обыкновению, снова подрались в камышах. В этот момент маленькая Вэйсян подбежала к дяде и внезапно сильно укусила его за ногу. Всего один укус! Отец замахнулся на любимицу, но до удара не дошло. Он внезапно закашлялся и заплакал: глаза дочки пылали ненавистью. О да, эти глаза были наполнены тучами жалящих муравьев. Не понимаю, как У Юйхуа удалось посеять столько злобы в маленьком сердце Вэйсян!
Так у тети появилась союзница.
Глава пятая
Долг платежом красен. Я отучился, окончил аспирантуру и уже начал работать, когда получил первое письмо от дяди. Он просил разыскать Вэйсян.
С тех пор он писал мне постоянно, и в каждом послании были назидания в духе «вот как надо». Кончилось тем, что я не мог больше находиться среди коллег и ушел из университета. Это одна из причин, почему я ненавижу дядю.
А с Вэйсян случилось следующее. Когда ей было семнадцать, она внезапно исчезла. В то время девушка училась в первом классе1 старшей школы, и уже там у нее было прозвище «маленькая потаскушка». Что ж, мать ее тоже когда‑то называли «продажной девкой». И можете не сомневаться, Вэйсян была не менее красива, чем У Юйхуа в ее возрасте. Так вот, Вэйсян явилась домой на каникулы, а на третий день пропала. Ходили слухи, будто сестрица моя удрала на мотоцикле с парнем, что приезжал купить волосы[2].
У Юйхуа и дядя опять рассорились. Сначала, как было у них заведено, поругались и подрались, а потом отправились на поиски дочери: он – в одну сторону, она – в другую. Даже милицию вызвали.
[1] В древнекитайских сонниках мертвая черепаха трактуется как символ приближающейся удачи. Поэтому смысл этого ругательства можно понять следующим образом: «ты сдохнешь, и мне сразу станет хорошо».
[2] Подобные скупщики частенько наведывались в бедные районы и предлагали деревенским жителям приобрести мелкие товары, привезенные из города. Сами же они интересовались, например, волосами (для изготовления париков) или какими‑то небольшими вещицами местного производства, которые потом успешно перепродавали.
