Книга жизни

Неожиданно я вспомнил о дяде: вот он стоит под старой акацией, и на лице отразились все жизненные перипетии, что он преодолел. Но разве могло бывшему капитану артиллерии прийти в голову, что его любимая малышка Вэйсян будет массировать ноги незнакомым мужчинам в захудалом салоне провинциального центра? За свои семнадцать или девятнадцать лет мыла ли она хоть раз ноги отцу?

Я снова осторожно обратился к девушке:

– А твоя семья знает, что ты здесь? Знает, чем ты занимаешься?

Вэйсян не ответила и перевела разговор на другую тему.

– Сэр, мы предлагаем тайский или гонконгский массаж, а также полный пакет услуг. Что желаете?

Я не сдавался:

– Твои близкие, наверное, волнуются…

Но и Вэйсян продолжала свое:

– Сто шестьдесят восемь юаней – гонконгский массаж, двести шестьдесят восемь – тайский, четыреста шестьдесят восемь – полный пакет. Очень выгодно.

Я растерянно спросил:

– А… что значит полный пакет? – В то время я был бедным преподавателем, едва сводившим концы с концами. – Дороговато за мытье ног!

– Просто помыть ноги – восемьдесят юаней. Но если берете полный пакет, за это платить не придется.

– Нет‑нет, – поторопился я ответить. – Не надо пакет! – Даже восемьдесят юаней для меня в ту пору были весьма внушительной суммой.

Уголки рта Вэйсян слегка изогнулись, на лице появилось едва заметное выражение презрения. Я будто услышал ее улянский выговор: «Голодранец! Ботаник! Тебе тут не место!»

Она мыла мне ноги сорок пять минут, и все это время было ощущение, что в мои ступни втыкают иголки. Я еле поднялся, когда она закончила. А уходя, повернулся и позвал:

– Вэйсян, поехали домой!

Она посмотрела на меня настороженно, как затравленный зверь:

– Сэр, вы меня с кем‑то путаете.

– Нет. Я тебя ни с кем не путаю. Я сам из Уляни.

Вэйсян подняла брови, лицо ее внезапно покраснело. Она внимательно посмотрела на меня, стараясь понять, кто перед ней, пытаясь поймать хоть какие‑то обрывки воспоминаний, ждала, когда память даст ей хоть какой‑то намек… Вдруг глаза ее сузились, она снова поджала губы и произнесла дразнящим тоном:

– Сэр, вы что, преследуете меня? Пожалуйста, больше не приходите сюда! – а затем взяла деревянный таз и быстро вышла.

Тем же вечером я позвонил дяде. Он немедленно собрался и поездом приехал в Инпин. Я встретил его на вокзале и сразу отвез в «Дом для ног». По дороге дядя все время задавал вопросы: «А это точно она? Ты уверен?» Я просто кивал, признаться, что его любимая малышка мыла мне ноги, смелости не хватило.

Но ехали мы напрасно. Владелец заведения, встретивший нас на пороге, удивился: «Что за Номер 2? Здесь нет такой». Мы с дядей ворвались внутрь здания, обыскали комнату за комнатой, но Вэйсян не нашли. Конечно, она поняла, что я вернусь, и не стала этого дожидаться. Зря я проболтался, что узнал ее. И где теперь искать сестрицу в этом море людей? Дядя сел на землю перед «Домом для ног» и заплакал, как ребенок. От слез глаза его ослепли.

Удивительно, но по словам земляков, с тех пор, как Вэйсян ушла, дядя и У Юйхуа перестали ссориться и больше не дрались. В деревне думали, что они наконец успокоились и присмирели. Не тут‑то было! После неудачной поездки дяди в Инпин ненависть между супругами разгорелась с новой силой. Они буравили друг друга злобными взглядами. А У Юйхуа еще и всячески выражала презрение к мужу. Что касается дяди, в его глазах читалась сложная гамма чувств – от смятения до отрешенности и печали.

Шли годы, сердца стариков ныли и болели. Что ж, со временем и желчь, и плевок высыхают – остаются лишь пятна. Этим двоим больше нечего было сказать друг другу. Они словно онемели. Но молчание еще страшнее. И дни в тишине тянутся дольше. Словно масло в лампе закончилось или высохло, и фитиль больше не зажечь.

Старшая дочь дяди с тетей вышла замуж, затем и средняя, старики теперь жили вдвоем. Один был насквозь пропитан вином, другая – ненавистью. Внешне они старались сохранить остатки приличия. На публике даже отпускали короткие реплики, реагируя на происходящее: «Да?», «Надо же!», «Странно». Этим ограничивалось их вербальное общение, между ними наконец окончательно установилось молчаливое взаимопонимание. Дядина пенсия по инвалидности тогда составляла уже 120 юаней. Но деньгами полностью распоряжалась У Юйхуа. Дядя мог рассчитывать только на небольшую зарплату секретаря партийной ячейки. Но он был стар, и грядущие перевыборы не сулили ничего хорошего: в глазах деревенских дядя был пропащим человеком. Всякий раз, когда поступала пенсия, он пытался умыкнуть часть денег. Дважды ему это удалось. Один раз стянул десять юаней, другой – двадцать. Но после того, как У Юйхуа обнаружила пропажу, она стала прятать деньги более искусно. Это походило на игру: один прячет, другой пытается найти. И все молча, без единого слова. Когда их что‑то раздражало, они выражали это взглядами, полными злобы. Когда раздражаться было не на что, то и взгляды были ни к чему.

Зимой дядю переизбрали. А спустя некоторое время у него обнаружили катаракту, и он почти ослеп. Теперь Цай Гоинь часто сидел один на большой каменной платформе на окраине деревни, лицо его было печально. Он слушал звуки ветра и надеялся хоть с кем‑нибудь перекинуться парой слов. Но проходящие мимо спешили по своим делам и лишь изредка заговаривали со стариком. Когда солнце садилось, он медленно вставал и, опираясь на палку, шел домой.

Однажды дядя попросил кого‑то из деревенских (позже я узнал, что он обратился к Вэйсян) отправить мне письмо с просьбой купить ему «голос страны». Однако послание не дошло (даже отправлено не было). Лишь после смерти старика я узнал, что он мечтал о маленьком радиоприемнике стоимостью двадцать шесть юаней. Мне было так совестно, что не выполнил его просьбу! Я ведь очень хотел его вылечить, но руки так и не дошли, я бегал по чужим поручениям, совсем закрутился. Хотя это меня, конечно, не оправдывает. Увы, в то время я не в состоянии был позаботиться даже о себе, не говоря уж о ком‑то еще.

И вдруг в Улян неожиданно вернулась Вэйсян, о которой не было слышно больше десяти лет. Ее приезд стал сенсацией для земляков. Летним вечером перед домом дяди остановилось красное такси, пурпурно‑оранжевый закат отразился в его стеклах яркими всполохами.

Дядя, похожий на груду пепла, в тот день как обычно сидел на заброшенной каменной платформе на окраине деревни и опирался на бамбуковый шест. Когда младшая дочь проезжала мимо него в такси, старик почувствовал давно забытый запах бензина, а еще легкий аромат, названия которого не знал.

Деревенские женщины опасливо сгрудились неподалеку от красотки, восклицая: «Это же Вэйсян! И правда, она! Вернулась! А я ее сразу узнала…»