Книга жизни
– Ну, вперед, старики! Пекин – это не страшно. За всю историю ни один император не был пекинцем. Иностранцы всегда пробивались в столице и захватывали ее! Мы будем новым поколением оккупантов! Давайте выпьем! – Отмечу, что в речи моего друга «Пекин» выступал не как город даже, а как символ эпохи. Мы все четверо дружно подняли бокалы.
Напились изрядно. Пьяный Верблюд выводил песню «Цветок», хорошо известную на его родине, на северо‑западе Китая:
– О преграду лошадь зацепилась –
Я упал в сплошную пустоту…
Кровь по лезвию ножа струилась,
Сердца боль терпеть невмоготу… [1]
Все были тронуты до глубины души. Верблюд пел, а мы пили пиво и плакали. Казалось, сама судьба свела всех нас вместе. И я сразу вспомнил, как на конкурсе в литературном клубе факультета китайской филологии Верблюд выиграл первый приз именно с этой песней.
Однако на следующее утро, как только проснулся, я услышал, что друг мой отчаянно на кого‑то орет.
– Мудак! Ты ведь сам просил нас приехать! Вспомни, сколько раз ты мне звонил и умолял об этом! Ты меня уговорил, я собрал своих ребят, мы все уволились, а ты, сукин сын, передумал? Ты не мог мне раньше сказать? Ты за свои слова вообще не отвечаешь? Если сегодня же не объяснишь мне, в чем дело, клянусь, я тебя убью!
От рева Верблюда проснулись все. А ведь какой сладкий сон я видел! Будто сижу на облаках, а на меня сыплются сверху банкноты – много‑много банкнот, – и я их пересчитываю. Прямо как в песне, я катался на пышных облаках и словно «небесный дозорный, смотрел на тысячу рек»[2]! Но как только открыл глаза, облака исчезли. Я будто упал с небес во все те же сырые катакомбы и сразу понял: что‑то не так.
Как сговорившись, мы с парнями соскочили с кроватей и бросились к дверям, ведущим в коридор. Мы были в панике, тупо смотрели на Верблюда, а он сосредоточенно ходил взад‑вперед по проходу.
Увидев нас, Верблюд вздрогнул, потом вдруг подпрыгнул и нарочито громко крикнул:
– Немедленно собирайте свои вещи, парни, и уезжайте! Сейчас же все отсюда уходите! А я сведу счеты с этим ублюдком!
Напротив Верблюда стоял толстый мужчина в военном мундире. У него была огромная голова с большими ушами и необъятная шея. Он производил впечатление богача, на ремне у него висел пейджер (в то время они были в моде). Толстяк смотрел на Верблюда удивленно и все повторял:
– Брат, дорогой мой, послушай, не кипятись, я все объясню…
Но Верблюд продолжал кричать:
– Да какой я тебе брат! Какого черта? Я не твой брат. Ты подлый лжец! С этого момента между нами все кончено! Все!
Тут из своих каморок стали выглядывать разбуженные ором незнакомцы:
– Что за шум? В чем дело?
Толстяк стушевался, сообразив, что все обитатели катакомб сейчас станут свидетелями скандала, и попробовал увести Верблюда наверх.
– Брат, – взмолился он, – давай поднимемся и поговорим наедине. Давай выйдем на улицу! – он потащил Верблюда вверх по ступенькам.
Я, Ляо и Чжу, все трое, многозначительно посмотрели друг на друга. Мы были ошарашены.
– Что за хрень? – рыкнул парень из Хубэя. – Кто‑нибудь понимает, что происходит?
Когда Верблюд вернулся и зашел в комнату, мы поняли: случилось нечто неприятное. Лицо нашего лидера побелело. Какое‑то время мы сидели и молча смотрели друг на друга. Затем Верблюд резко встал, засучил рукав и начал здоровой рукой хлестать себя по лицу с такой силой, что мы чувствовали движение воздуха. Он бил себя и бил, а мы смотрели на него, как бараны.
Наконец он успокоился, поклонился и торжественно произнес:
– Братья мои! Родные! Я прошу у вас прощения!
И снова меня поразило то, какое сильное влияние на меня имел этот человек. Я в очередной раз понял, что он на многое способен. Мы трое приехали в Пекин по его первому зову. Он позвал нас зарабатывать деньги. В письме он обещал: «Мы будем сражаться с тиграми и есть их добычу. Мы заработаем целое состояние!» План у Верблюда был грандиозный: нам нужно было «переосмыслить» сто книг. Все – классические китайские тексты, классика из классик. Он воодушевлял словами: «Особенно нас интересуют конфуцианство и даосизм. Это не только китайское достояние. Это достояние всего человечества. Китайская цивилизация насчитывает пять тысяч лет, и если на свете есть бог, то это – Конфуций!»
Каждого из нас Верблюд заверил: «У тебя прекрасное образование, ты хорошо владеешь словом и знаешь историю. Ничего не бери с собой. Только ручку. Это наше главное оружие, чтобы покорить Пекин. Мы не просто так туда едем, нам нужны слава и богатство! И мы этого добьемся! У нас отличный план: использовать наше культурное наследие, оно поможет нам сделать деньги из ничего. Через три года, а может, и раньше мы станем миллионерами! И хотя мы «прохиндеи», продавать будем «классическую культуру». Можно сказать, мы очень порядочные люди».
Но теперь Верблюд сообщил нам, что книготорговец Вань передумал. Он начал бизнес с того, что продал несколько романов Цзинь Юна[3] и Лян Юйшэна[4] о боевых искусствах. С прибыли хотел издать книги величайших культурных деятелей, но передумал, то есть не выполнил обещание, данное Верблюду. Как же Верблюд был зол!
– Этот мудак считает, что «сочинять» классику слишком хлопотно. Он боится, что придется отдать текст на проверку подлинности, и, если эксперты что‑то заподозрят, он, Лао Вань, обанкротится. Ведь деньги не удастся вернуть. Слишком рискованно за это браться. А если не получится напечатать и продать наши труды, то он потеряет бизнес. Так что он передумал.
[1] Народная песня «Цветок» широко распространена по всему Китаю, но текст в разных провинциях отличается. Однако основной смысл всех вариантов сводится к тому, что лирический герой, гнавшийся в молодости за любовью и счастьем, наткнулся на стену разочарования и провалился в пропасть отчаяния.
[2] Вольная цитата из стихотворения Мао Цзэдуна «Прощай, бог чумы!». В переводе советского поэта Александра Панцова она звучит следующим образом: «Блуждаю по небу и вижу, не скрою, Путь Млечный вдали, я его узнаю».
[3] Псевдоним китайского писателя Чжа Лянъюна (1924–2018), создававшего романы в жанре уся (главные герои таких литературных произведений мастерски владеют боевыми искусствами).
[4] Псевдоним китайского писателя Чэнь Вэньтуна (1926–2009), также прославившегося романами в жанре уся.
