Книга жизни
– Ну? – поинтересовался, маслено улыбаясь, Лао Вань. – Понравилось вам зрелище? Вдохновились?
– Охрененно! – сказал Верблюд.
– Как собаки сношаются, – сказал я.
– Хорошо у них стоит, – сказал Ляо.
– Ну, ненасытные перцы, – сказал Чжу. Никто из нас не понимал, что отвечать. Мысли наши были совсем о другом! Четверо взрослых мужиков, голодные, непристроенные, приходят попробовать «сладкую жизнь». В душе у нас смешались желание, паника, страх, стыд, возбуждение. А в теле нарастала с трудом сдерживаемая потребность помочиться!
На обратном пути к катакомбам мы бродили по старым улочкам ночного Пекина. Для нас, непривыкших, столичный холод казался дико пронзительным. Вот что значит быть «странником на чужбине», это значит быть особенно чувствительным к колючим ветрам и морозам. Мы терли руки, чтобы согреться, и говорили о всякой ерунде.
– Когда разденутся, люди, как рыбы, – хихикнул Верблюд.
– Как звери, – не согласился я. – Люди и есть звери. – И уточнил: – Свиньи. Похотливые свиньи.
– Эй‑эй, помягче, япошка[1]! – осадил меня Чжу. – Будь мягче.
И тут Ляо из Хубэя вдруг выпалил:
– Мы должны подписать контракт. Нам обязательно надо подписать контракт с этим ушлым Лао Ванем.
– Да. Верно. Подпишем. Завтра же все и подпишем, – согласился Верблюд.
Ох уж эти хубэйские парни! Они как девятиглавые птицы[2], спустившиеся на землю. Как же они умны!
– 10 000 юаней за все книги? – уточнил Ляо. – Тогда пропишем в договоре каждого из нас. Чтоб подстраховаться.
Верблюд – настоящий лидер. И он нас предупредил:
– Помните, мы – команда!
В то время семьи с общим доходом в десять тысяч юаней в месяц считались состоятельными. Для нас это была огромная сумма! Мы яростно взялись за работу, полностью в нее погрузились. Мы больше не разговаривали, только писали и писали. В наших катакомбах начались тяжелые дни.
По условиям договоренности с торговцем Ванем каждый из нас должен был «обеспечить» 4000 слов ежедневно, а через 60 дней передать заказчику первый вариант своей рукописи. Если работа понравится, мы получим десять тысяч юаней. А дальше будем продолжать в этом же темпе.
Оглядываясь на тот опыт, могу точно сказать: более адскую жизнь представить трудно! Именно тогда я начал курить.
Мы ютились в подвале, от дыма и напряжения глаза наши постоянно были красными. Мы копошились, словно крысы в норе. Выносить друг друга было жутко тяжело. Верблюд – человек бесцеремонный. Возможно, ему пришлось стать таким в силу физической неполноценности, потому что лишь так он мог выжить в обществе. Его «неполноценная» рука, плечи и зубы удивительно гармонично служили ему. Одеваясь, он сначала натягивал вещи правой рукой, а потом расправлял их энергичными движениями плеч и зубами поддергивал вверх. В мгновение ока он был экипирован с головы до ног. При ходьбе Верблюд беспрерывно болтал руками, и от этого его правое плечо сильно раскачивалось. У него также была привычка, подобно гордецам, откидывать плечи назад. Но дело не в обостренной гордости – так он просто старался удержать равновесие. Левая нога его всегда выступала первой, и шаг ею был шире, чем шаг правой, будто левой ногой Верблюд исследовал путь.
Каждое утро мой друг вставал в четыре, неизменно выкуривал несколько сигарет и беспрестанно харкал. Его пепельница всегда была полна окурков. Потом мы слышали оглушительный кашель, который, казалось, разрывал легкие! И наконец Верблюд садился писать. Работал он до четырех дня. Характерный хлопок дверью (парень открывал ее плечом) сообщал о том, что наш товарищ пошел за горячей водой, чтобы пообедать лапшой быстрого приготовления.
Ляо, в отличие от Верблюда, был совой. Он начинал работать в девять вечера и трудился до утра, а потом отбрасывал ручку и засыпал. Спал до полудня, после – ел: дважды запаренный кипятком рис с сычуанской горчицей. Потом Ляо надевал тапочки и ходил по коридору, стуча каждому из нас в дверь с вопросом: «Сколько ты сегодня написал, старина?» Если ему не отвечали, шел дальше, и так пока всех не обойдет. Иногда он сидел, опершись на изголовье кровати, поджав свои вонючие ноги, и думал. Ему нравилось думать в такой позе.
Чжу напоминал «ослиный двигатель»[3]. Он все ходил и ходил по комнате кругами, будто на ногах у него были кандалы и ему надо было двигать рычаг. Либо делал стойку на руках и долго находился в таком положении: вниз головой, прижавшись к стене, как ящерица. Стены его комнатенки были покрыты отпечатками подошв. Как и Ляо, Чжу питался рисом. Из дома ему передали маленькую парафиновую плиту, он даже пытался тайно готовить на ней, но смотритель общежития Сяо Ли нашла плитку и конфисковала. Чжу это очень разозлило, но он только выругался себе под нос. Он начинал работу с того, что, написав несколько строк, рвал листы в клочья и сминал их в шарики. Затем с силой бросал эти шарики на пол, так что при падении получался глухой стук. Весь пол его комнаты был усыпан бумажными шариками. Иногда, когда хотел привлечь наше внимание, он стучал линейкой по столу. А однажды спросил меня: «Как правильно пишется иероглиф «трахнуть»? И тут же рассмеялся. Признаюсь, мне тоже было смешно.
У меня самого не было никаких особых привычек. Я мог работать в любое время суток, хоть днем, хоть ночью. Когда уставал, я засыпал; когда не мог заснуть, вставал и снова писал. Для меня это был тяжелый физический труд. Я сидел за письменным столом с включенной лампой сутки напролет, у меня выпадали волосы, весь день кружилась голова. В отличие от своих товарищей, я в основном ел лапшу быстрого приготовления. Есть несколько видов такой лапши: готовая к употреблению (ее надо просто подогреть) и та, которую заваривают кипятком (ее можно есть прямо из коробки). Как‑то я почувствовал запах куриных фекалий в лапше, и меня вырвало.
Зарешеченные каморки, в которых мы жили, напоминали клетки. Каждый из нас был заперт в своей, и мы общались через перегородки. С одной стороны от меня жил любитель стоять вверх ногами Чжу. Время от времени я стучал ему и спрашивал: «Который час? Пора есть?» Чжу отвечал: «Я только принес воду. Девять утра». Иногда я барабанил в перегородку со стороны Ляо. И если он не отвечал, это означало, что Ляо спит, а стало быть, на улице – день. Когда не мог писать, я слонялся по переулкам Пекина, просто как бродяга. Я стал очень много курить. Иногда бежал в сигаретную лавку прямо посреди ночи. Позже познакомился с владельцем лавки. И он сказал, что все, живущие в наших катакомбах, – писаки. Я не нашелся, что ответить, у меня не хватило духа возразить. Но для себя отметил: нет, мы не писаки, мы идем другим путем, мы – литературные рабы.
[1] Оскорбительное для любого китайца обращение, поскольку на протяжении столетий между соседними народами существуют неприязненные отношения.
[2] Цзю Фэн – существо с телом птицы и девятью головами с человеческими лицами, один из наиболее почитаемых в Китае мифических персонажей. Очень умен, поскольку у него не один, а 9 мозгов. Именно поэтому прозорливого человека могут характеризовать как «подобного девятиглавой птице». Но термин имеет и противоположное, отрицательное значение, описывая хитрого, беспринципного и коварного индивида.
[3] Метафора отсылает к образу осла, который ходит по кругу и тащит за собой рычаг, в результате на мельнице запускается работа жерновов и зерно перемалывается в муку.
