Кракатук

Я вновь оглянулась на иконы. Кто‑то небрежно вырезал куски полотна и приклеил их к манекенам; иконам же дал лица знакомых и незнакомых мне ретро певцов вроде Перри Комо и Дина Мартина. Ухоженные лица выглядели не так уж и жутко. Но что насчёт манекенов? Ближайшая ко мне кукла расслабленно сидела на лавке с опрокинутой на изголовье головой, поэтому различить доставшийся ей облик было не сложно. Я вздрогнула и едва не закричала. Голубые глаза смотрели прямо на меня. Меня поразило странное выражение благочестивого лица и его бездушный взгляд; мне послышался шёпот сквозняка, гуляющего в пустых стенах.

 

– Кх‑кх‑кх‑х… – внезапно оглушительно захрипело что‑то справа от меня. Тонкий кудахтающий голос окончательно выбил меня из душевного равновесия. Резко обернувшись, я задышала часто и глубоко.

 

Перед самым пюпитром пылало пламя. Разгораясь и разражаясь треском, освещая закопчённые стены и лица святых, оно выхватило из пыльных сумерек зловещую сгорбленную фигуру. Выпученный маслянистый взгляд исподлобья, остановившийся на мне, отозвался ощутимым уколом в сердце и погрузил меня в ещё большую пучину ужаса и безысходности.

 

Незнакомец ощерился розоватыми дёснами и, хихикнув, склонил голову к плечу наподобие вороны.

 

– Фамёрзла? Фамёрзла, да? – торопливый кудахтающий голос словно бы пытался изобразить подобие добродушия. А ещё он нещадно шепелявил. Забегая вперёд, скажу, что когда незнакомец говорил, я подолгу молчала, пыталась мысленно разобрать смысл его слов. – Девофька, ты фамёрзла? Иди… Иди… Подойди к феовеку. У феовека ефть покуфать… У феловека ефть мяфцо…

 

Уродец вновь захихикал и даже скривился от снедающего его веселья, но как только увидел, что я судорожно разворачиваю кресло, чтобы убраться восвояси, то неуловимо быстро сменил настроение и в искреннем отчаянии выставил перед собой безобразные обрубки, оказавшиеся у него вместо рук.

 

– Не уходи! – жалобно выкрикнул он. Я остановилась уже у самых дверей и, пересилив себя, обернулась. Бродяга стоял там, среди горящих черепов и мёртвых силуэтов. Его одинокая фигура дрожала и кривлялась. – Я… я кое‑фто тебе покаву. Тойко не уходи… Вот…

 

И уродец проковылял к пюпитру. Он резко наклонился, полностью пропав таким образом из вида, – некоторое время я слышала лишь приглушённый шум возни и бормотание. Затем зал заполонил треск, и в его сетчатой пелене зазвучала весёлая песенка.

 

Из‑за пюпитра медленно высунулась лысая макушка в обрамлении пары жиденьких прядей и, конечно же, всё те же выпученные глаза.

 

– Энды Килк, – с неподдельным восторгом в голосе протянул незнакомец и вскинул по бокам от своей округлой головы несколько тряпичных кукол, натянутых на культяпки, – таких используют в цирке или же кукольных театрах для детей. Две одинаковые девушки с вышитыми улыбками и глазами‑пуговками удивительным образом задвигали ручками в такт неразборчивым мотивам песни. – У меня много хоофых плафтинок. Не бойфя, подойди, я тебе покаву. Поглеемфя…

 

Было и впрямь неимоверно холодно. Только после слов уродца я осознала, насколько же замёрзла. Одеяла промокли и отяжелели. Кроме того, начинало побаливать горло. Варежек словно и не было вовсе, – я совсем не чувствовала рук. Следовало хорошенько отогреться, а иначе город мог дополниться новым несчастным случаем.

 

Сделав глубокий вдох и, не отрывая от жуткого представления широко распахнутых глаз, я спросила:

 

– Кто ты?

 

– Э‑энди, – смущённо протянул уродец и остановил пляску кукол. Блёклые глаза прищурились и облеклись частой сетью морщин, демонстрирующих, по всей видимости, крайнюю степень удовлетворения их обладателя.

 

Всё ещё сомневаясь, я двинулась к возвышению. По мере того, как я подбиралась ближе к костру, выходил на свет и уродец. Словно невзрачный уродливый паучок он спускался со ступенек.

 

Горбун улыбался. Не отрывая от меня восторженного взгляда, он размеренно кивал головой. Его тёмное лицо цвета высушенной ели растягивала широкая улыбка, представляющая собой вид крайне противоречивый и жуткий. Я старалась не смотреть в выцветшие то ли от времени, то ли от крайне тяжёлой жизни зрачки, но облик странного обитателя церкви не мог не привлекать внимания. Волей‑неволей я отмечала для себя детали.

 

Так, незнакомец был облачён в самый настоящий фрак, – слишком для него большой и неимоверно грязный, со сгнившими швами и рваными дырами на локтях. При всём при этом костюм всё же сохранил и долю прежней утончённости, вычурности строгих форм. Взгляд мой упал на обувь, – Энди носил самые обыкновенные резиновые галоши иссиня‑чёрного цвета.

 

По всей видимости, уродец заметил моё любопытство, потому что улыбнулся шире прежнего и, довольно ловко поправив воротник, выставил перед собой пустой рукав.

 

– Луффее фнакомфтво нафинаетфя ф танфа. Плофу… – он поклонился, не опуская вытянутой руки.

 

Меня передёрнуло от отвращения, но я не посмела отказать. Прежде всего, я боялась показаться неучтивой – кто знает, чего можно было ожидать от столь пугающего и непредсказуемого незнакомца в случае его неудовлетворения. Кроме того, сыграла свою роль и непередаваемая атмосфера какой‑то давно устоявшейся, но внезапно преобразившейся в подобие жизни тленности. Атмосфера эта доводила до дрожи, обволакивала меня с ног до головы липкими объятьями истинного ужаса, но в то же время и завораживала. В этом была вся я и, пожалуй, именно поэтому я так любила старый и совсем не добрый Скогвинд. Упоминала ли я прежде об этих своих странностях?! Чего не помню – того не помню…