Кракатук
Энди несколько секунд смотрел на меня, а затем быстро отвернулся. Медленно и печально он положил на пол череп. Покачал головой.
– Конефно мовэф… – горбун отошёл в сторону, открыв моему взгляду загадочный предмет в коморке. – Но тойко пофле конфейта… Пгофу, фгляни…
Тогда со всей доступной мне ясностью я осознала, что шансов уйти у меня нет. Ни малейших, Дневничок. И знаешь, что я сделала?
Я заставила себя войти. Едва я перевалила через порог, стало заметно прохладнее, и в этой противной прохладе отчётливо проступил запах подпорченного мяса. Будто несколько дней назад сдохла мышка… В тот миг пугающее предчувствие вернулось. Обернувшись, я увидела, как Энди беззвучно переставил череп внутрь коморки.
Уродец успел перехватить мой взгляд. И без того омрачившееся лицо облеклось в выражение наивной детской обиды. Я всё поняла.
Когда я рванула обратно, было уже слишком поздно – Энди оказался на удивление проворен. Стремительно скользнув за порог, он быстро захлопнул за собой дверь. Даже сквозь собственные крики и звуки ударов я различила тихий щелчок.
– Я на тебя не селвусь… Плавда… По… пофему ты так клифиф? – было заметно, что моё поведение горбуна заметно смутило. Его голос едва просачивался сквозь доски. – Ты… ты не умееф иглать, я флазу это понял… Но я тебя не виню… Феез пау фясов собеутся гофти, и я вейнуфь… А пока фто епетиуй, ведь ефё фтойко въемени… Мамофька никогда бы мне фтойко не дала…
Энди говорил, а я всё кричала, умоляла его открыть дверь и в то же время проклинала себя за глупость. Маски были сорваны, и теперь я рассказывала без утайки уродцу всё, лишь бы он сжалился надо мной и, возможно, понял.
– Я должна идти в лес! – кричала я, дрожа и плача. – Энди, прошу, отпусти меня! Мой друг попал в беду! Он там, среди деревьев, и я не знаю, что с ним! Прошу, Энди, открой!
Я кричала и умоляла. Снова и снова. Но чем дольше я это делала, тем большей решимостью наполнялся горбун. Когда он заговорил вновь, его голос впервые за всё время наполнился холодом.
– Ты офтанефся фдефь и будеф епетиовать… Фьетофь фебя не увидит, Фьетофь не будет фейдится… Он пофти бойфе фдефь не бывает, он пофти ффегда фпит… И… и я не могу лазофяовать Утитея внофь… Ефьи ты фахофефь куфать, отклой велхние яфики… А тепей мне нуфно готовиться… Плофу, не клифи бойфе. Феводня уыбнутьфя ффе дуфы…
ДЕЙСТВИЕ 6
Улица Хей Бакке, церковь преподобного Трифона Печенгского (29 ноября 1984 год, 00:07).
«Сегодня улыбнутся все души…»
Жуткая фраза бесследно растворились во мраке, и Энди ушёл, – и уже вскоре, буквально через несколько минут, я различила отдалённые ритмы органа. Будто попавший в лапы великана сверчок я зашлась отчаянными криками, но очень скоро они иссякли и смешались в бездумном ожидании чего‑то скорого и неизбежного. Вскоре высохли на осунувшемся лице и слёзы. Вычертив на моей бледной коже неровные полосы, они стянули её, будто резиновой маской, и, чтобы её разорвать, я крепко зажмурила глаза. Ну а орган всё надрывался, не обращая на пленённую кроху никакого внимания. Вот же бесчувственная громада! Приложив ухо к двери, я вслушивалась в её тяжёлые удары, будто могла хоть как‑то понять. Но куда там – мелодия была столь неразборчива и обрывиста, что уловить её настрой казалось совершенно невозможно.
И всё же прошло время, – и волей‑неволей звуки далёкой музыки меня немного успокоили. Способность относительно здраво размышлять вернулась ко мне маленькой тихой мышкой – пугливой, норовящей вновь сбежать.
Превозмогая отвращение, я склонилась к ухмыляющемуся черепу. Будто предупреждая, он оскалился мне своей щербатой пастью, но я, вопреки всему подхватив весельчака краем одеяла, усадила его себе на колени. Теперь свет, пробивающийся сквозь трещины и глазницы, раздался вширь и позволил мне осмотреться.
«Спасибо, головешка», – шелестнуло бесцветно в мыслях, и я принялась озираться.
Латунные подсвечники и восковые палочки. Много восковых палочек. И кипы отсыревшего папируса. А дальше снова палочки цвета ушной серы.
Чем дольше я смотрела, тем больше замечала. В целом, внешний вид крохотной комнатки вряд ли отличался от вида всех прочих церковных коморок… если бы не тлетворное влияние её безызвестного обитателя.
А влияние его, следует отметить, было весьма велико. Так, стены окутывали кровавые наброски самых разнообразных по виду существ с деформированными лицами и телами, отсутствующими конечностями и остальными частями тела. Уродливые фигуры перемежались с сложными математическими формулами и символами, смысл которых мог понять разве что один лишь их создатель; пол и вовсе покрывал единый и крайне запутанный в многочисленных своих деталях знак, имеющий форму равностороннего треугольника с расходящимися от его углов кругами и линиями.
Меня трясло от ужаса, но в то же время я живо воображала, как мог выглядеть безумец, который вздумал сотворить с несчастным закутком столь жуткие вещи, и чем он руководствовался, когда выводил на тёмных стенах контуры чудовищ. Непознанный, и оттого до жути притягательный. Таким был «Он» – тот, кто очень любил собак и почти всегда спал. И имя…
Как Энди сказал?
