Кракатук

«Фьетофь»… По всей видимости, Светоч.

 

Светочем звали прежнего жильца церковной коморки, и, судя по всему, это тёплое прозвище было прямой противоположностью чёрной, как смоль, натуры таинственного «любителя собак».

 

Некоторое время я с содроганием натыкалась взглядом на излишне правдоподобные изображения тварей, пока не заметила предмет, выбивающийся из всего остального окружения своей полной к нему непричастностью – шарманку.

 

Помещение было совсем крохотным, но подрагивающая свеча внутри черепа всё же не могла в должной мере осветить все интересующие меня детали. Пришлось перенести моего костяного «друга» ближе. Я подобралась к музыкальному инструменту максимально тихо, будто опасалась, что он рассыплется от любого лишнего движения. Я оказалась рядом, и только тогда получилось рассмотреть шарманку во всех её немногочисленных деталях.

 

Размышляя над тем, откуда мог в церкви взяться столь редкий механизм, я не без любопытства изучала вычурные изгибы и вязи. Шарманка наверняка помнила многое, – то была изрядно обрюзгшая ворчливая дама с выцветшим чёрно‑белым пейзажем на глянцевой боковине. Восседала дама, как и полагалось, с важным видом на двухколёсной тележке, но в целом, больше ей гордиться было и нечем. Тяжёлая изогнутая ручка с правого бока была единственным доступным компонентом управления машины, – да и тот оказался полностью непригодным. Я долго пыталась сдвинуть ручку с места, провернуть её по кругу, но рухлядь была непреклонна. Уж слишком долго она не вгоняла в тоску случайных прохожих своей неторопливой мелодией, слишком давно пылилась в этой тёмной комнатке в полном одиночестве.

 

– Давай же, проклятая! – шипела я сквозь стиснутые до скрипа зубы. Я прекрасно понимала, что музыка была моим единственным шансом на спасение, но что бы при этом не делала, – все мои старания оказывались тщетны. Начало концерта неминуемо приближалось, я всё больше злилась и боялась, а шарманка, соответственно, молчала.

 

«Придёт время, и тебя сожгут вместе с этой сраной церковью…» – заворочалась тяжёлая мысль в шумящей от волнения голове.

 

Спустя несколько минут отчаяния я почувствовала, что выдохлась, и силы оставили меня окончательно. Оставалось полагаться лишь на везение и собственный ум. Машинально погладив ухмыляющийся череп на коленях, я принялась колесить по комнатке и осматривать всё, что в ней находилось.

 

Помещение было сплошь уставлено небольшими коробами с какими‑то странными стеклянными баночками, заполненными какой‑то странной густой субстанцией; в углу пылилось несколько свёрнутых в рулоны икон, но некоторые ящики – самые объёмистые и крепкие на вид – привлекли моё внимание особенно.

 

Заинтересовавшие меня ящики были прикрыты тяжёлыми крышками. Пришлось немало попотеть, прежде чем я смогла сдвинуть одну из них. Любопытство как всегда взяло над страхом вверх, – я твёрдо решила заглянуть внутрь. Впрочем, пробивающийся сквозь приоткрытую пасть черепа свет ни в какую не желал притрагиваться к дну. Именно поэтому мне пришлось вытянуть над ним череп.

 

О, если бы ты мог это видеть, Дневничок. Если бы ты только мог видеть… Тогда, едва я смогла разглядеть содержимое треклятого ящика, мой тихий улыбчивый фонарь выскользнул из руки. С влажным шлепком он упал внутрь, и там же взволнованно затрещал, чтобы вскоре погрузиться во мрак и наверняка остаться в нём навсегда. На миг в том мраке оказалась и я. По крайней мере, в глазах потемнело, а желудок болезненно сжался, задёргался в безжалостном тупом спазме. Пришлось даже прикрыть рот, чтобы сдержать ни то крик, ни то рвоту, ведь то, что покоилось внизу, ужаснуло меня сильнее, чем что‑либо увиденное прежде, повергло в продолжительное и крайне глубокое состояние шока.

 

Что же это было? Что заставило меня забиться в крупной безвольной дрожи и отступить?

 

В ящиках хранилось мясо. Да, Дневник, ты всё правильно прочитал. Мясо.

 

Мясо было самого разнообразного вида и качества. В затемнённой глубине лежали растерзанные тушки крыс и кошек, и даже собак. Их оскаленные пасти застыли в отчаянном вое, и затянутые белёсой пеленой глаза смотрели друг на друга, на стены своего жуткого обиталища и потолок.

 

Мыслей больше не было. Точнее, они были, но в форме одних лишь образов. Я представляла себе резкие взмахи тесака, зажатого в руке Энди, воображала ужасающие картины умирающих в предсмертной агонии зверушек словно наяву, и раз за разом прокручивала в памяти подробности увиденного. Забавно, но только спустя минуты я припомнила среди трупов и слипшихся кусков самую ужасающую деталь.

 

Не смея дышать, я обернулась.

 

Череп теперь смотрел в потолок и образовывал на нём дрожащий янтарный прямоугольник, придававший комнате вид крайне зловещий и многообещающий… Сама я пребывала в полной тьме, – со временем мне всё явственнее начало казаться, что рядом со мной кто‑то беззвучно двигается, легонько дотрагивается до волос и дышит.

 

Вдруг всколыхнулось в памяти что‑то тёплое и в то же время холодное, визжащее и потрескивающее голосом давно умершего певца, – в следующее мгновение за деревьями пронеслось нечто… и я поняла, что если в ближайшие минуты останусь во мраке, то попросту сойду с ума. Иного выбора не было, кроме как…

 

Вздрагивая и растирая по лицу слёзы, я медленно вернулась к ящику, задержала дыхание и вновь заглянула внутрь. Там, среди изломанных тел и жирных кровоточащих кусков, из самого центра внушительной кучи выступало лицо. Невероятно бледное и девственно чистое, лишённое малейшей растительности на подбородке и голове, оно едва заметно улыбалось и вглядывалось в самую суть моей души расфокусированным, ничего не выражающим взглядом потусторонней во всех смыслах черноты.