Кракатук

Да, пожалуй, те минуты моего забытья были одними из самых странных и неоднозначных мгновений в моей жизни. Я пребывала в полубессознательном состоянии и отчасти всё понимала, но в то же время нисколько себя не контролировала. Увечье, что забрало чувствительность ног годы назад, теперь словно бы завладело мною полностью. Тело двигалось лишь в такт движениям Учителя.

 

Ну а сам он абсолютно бесстрастно смахнул одеяла, снял с меня всю одежду, а затем, приподнимая то ногу, то руку, а то и вовсе подхватывая безвольное тело с кресла, нарядил меня, подобно куклу, в платье Алвы. Порой я замечала взгляд мужчины, а он замечал мой. В серых глазах не было похоти – одна лишь необходимая решительность.

 

– Умница… – прошептал он, когда дело было сделано.

 

После всех приготовлений меня вывезли к центру возвышения и расположили рядом со старой шарманкой. Расставленные подле друг друга звериные черепа торжественно взирали на обветшалые стены полукруглой залы и сквозили по ним своими суматошными взглядами.

 

И безумное торжество началось. Вначале была музыка. Какой‑то безликий бродяга осторожно выхватил из кипы пластинок одну, наверняка особенную, и установил её под тонкое жало граммофона.

 

Громыхнули клавиши органа, затрубили трескучие ряды саксофонов и мой замыленный взгляд приметил «бабушку Хурму», вернувшуюся, как оказалось, несмотря ни на что обратно в пределы осквернённой церкви. Казалось, её сгорбленный силуэт стал ещё ближе к земле, но горе не повлияло на качество игры. Старуха тяжело склонялась над клавишами и выводила скрюченными останками пальцев невообразимые ритмы. Тяжёлые удары смешивались с потрескивающим уютом ушедшей эпохи и приглушали в собравшихся всякие признаки здравомыслия, но так оно, как мне показалось, и должно было быть. Ближайшее ко мне окружение вверглось в безостановочное движение, и мелодичная музыка поддерживала её первобытный танец. Возведённые к пробитому потолку руки сжимали горлышки какого‑то дешёвого пойла и дымящиеся окурки, а лица выражали собой одни лишь пороки и необъяснимую страсть.

 

И всё же в собравшихся что‑то неуловимо изменилось. Бродяги постепенно обратились в умелых танцоров, отринувших всё мирское, вобравших в себя одни лишь движения и сопутствующие им чувства. Огромные высокие тени суматошно мелькали среди подмигивающих гирлянд, сливались с затемнёнными углами в мрачных объятьях и уходили сквозь снежную пелену в прорехах здания прямо на улицу, но всякий раз послушно возвращались обратно.

 

Внезапно в какой‑то момент всё вокруг остановилось. Учитель выступил за пюпитр на самый край возвышения; тонкая кисть за его спиной коротко дёрнулась, и я поняла, что настал мой черёд. Дрожа, я обхватила ладонью лакированную ручку шарманки и повела её вокруг оси. Тишина тут же разорвалась необычайно проникновенной мелодией, звучавшей надрывисто и печально. И в этом печальном звучании возвысился голос.

 

Учитель припал губами к зажатому в руке микрофону, и слегка запрокинул голову, отчего свет облёк его лицо в причудливую разноцветную маску из красноватых и праздничных красок. Вибрирующий бархатистый баритон бил по растрескавшимся стенам и заставлял всех восторженно вскрикивать в такт отрывисто льющимся словам.

 

Я крутила ручку и всем телом ощущала общее возбуждение, пробирающее меня до самых костей. Затянутый паутиной инструмент стал частью меня, и я чувствовала, что лишь в нём одном было моё спасение. Осознание этого отчего‑то повергало меня в странное возвышенное настроение азарта и осознания собственного эмоционального непостоянства. Чудная музыка и удивительный голос завладели всем моим существом, а все ужасы, что я видела и испытала прежде, моё состояние лишь усугубили.

 

И я засияла подле Учителя, подобно свежесорванному бутону розы. Не было больше коляски, не было увечий и холода, не было ничего, кроме здесь и сейчас. Я стала неотъемлемой частью сумасшедшего действа и теперь уже сама подпевала Учителю. Отринув всякие мысли и тревоги, я прикрывала глаза. Бродяги пили, танцевали с манекенами и выли в такт печально‑чарующей песне, и в их расплывающихся взглядах разрасталось всё большее понимание…

 

Лишь изредка я выпадала из всеобщего помешательства и успевала заметить на себе сосредоточенный взгляд странного компаньона полицейского. Темноволосый юноша сидел поодаль от обезумевший толпы. В целом, он спокойно на неё посматривал, но большую часть своего внимания отчего‑то уделял мне. Его поведение показалось мне несколько странным, однако стоило отвернуться, как ненавязчивый образ выветрился из моей памяти вместе со всеми сомнениями.

 

Ну а пока одна песня сменялась другой, моя шарманка удивительным образом придерживалась расписанию заданной концертной программы. Мне оставалось лишь улыбаться и согреваться давно забытым чувством какого‑то особенного родственного единства.

 

Похоже на мечты, 

Что всегда были у меня. 

Смогли бы они, должны ли они 

Сделать меня счастливым? 

Почему я грустный? 

Тебе решать, объяснять или нет…

 

Учитель пел прекрасно. Он пел так, как и должна была петься песня ушедшего в прошлое света. Я заплакала сквозь улыбку. Горькие слёзы сдавили горло и напомнили мне о чём‑то неимоверно важном и намеренно мной самой позабытом. Это был короткий миг просветления, который вполне мог вылиться во что‑то большее, однако как только череда гирлянд над головой вспыхнула в очередной раз и вырвала из сумрака моё заплаканное лицо, толпа взорвалась ликующими криками.

 

Учитель обернулся. Его осунувшееся лицо было удивительно бледным и безжизненным, походившим скорее на маску, нежели на лик живого человека. А ещё, подобно мне, Учитель беззвучно плакал. Зал замолк.