Кракатук

Да, как ты уже мог заметить, Дневничёк, народ в Скогвинде крайне суеверен. И это прекрасно. Как и во всякой другой захолустной глубинке, мифы и легенды здесь – неотъемлемая и наиболее значимая часть любой мало‑мальски значимой жизни. Всякий приезжий посмеялся бы над наивным простодушием застрявших в собственных предрассудках стариков. Вот только в глубине души и этот недоверчивый иноземец почувствовал бы в нелюдимых местах, в их глухих закоулках, да дремучей округе, леденящую душу тревожность, какую‑то скрытую и неявную опасность, наблюдающую за ним неотрывно и внимательно…

 

Она наблюдала и за мной, но мне было всё равно. Я безучастно всматривалась в размеренно покачивающийся ряд домов, их закрытые шторами и толстыми занавесями окна и чувствовала, как падающие с неба хлопья снега таят на коже.

 

Лачуги в Зубьях разномастны и неприглядны. Внешним своим видом их тесные скопления и впрямь напоминают клыки оскалившегося зверя. На улочках нет света и людей – одни лишь оставленные с осени автомобили и, конечно же, снег.

 

Снег слепил меня. Его быстрые робкие прикосновения постепенно приводили меня в чувство. Пятно убралось прочь, скрылось в закоулках моей болезненной души и принялось дожидаться. Дожидаться чего? Ответ скрывался в самых отдалённых уголках сознания, а потому долгое время казался мне недосягаемым.

 

Боль нещадно пробивала затылок в своих тупых попытках выбраться наружу, и я время от времени невольно стонала. Ох, и сколько же усилий мне стоило приподнять запрокинутую голову…

 

Надо мной нависало чьё‑то бледное сосредоточенное лицо. Узнала я его не сразу. Оказалось, что то был уже виденный мною ранее юноша – молчаливый спутник Учителя.

 

– Ты… тень… – бессвязно пробормотала я, силясь сфокусировать взгляд.

 

Юноша не ответил. Он лишь скосил глаза, а затем вновь отстранённо уставился на дорогу. Холод проникал в рукава и за ворот, но лицо моего спасителя оставалось непроницаемым. Идти было непросто, – снег устилал толстым слоем всю дорогу, а ледяные порывы так и норовили сбить с ног, – но юноша лишь выше поднимал ноги и, будто заведённый, размеренно продвигался вперёд.

 

В полном молчании мы прошли половину Зубьев, свернули в узкий переулок, завешанный замороженным тряпьём, миновали Хаут Винни, затем Артери Транк, прошествовали мимо жутковатого памятника, изображающего скачущих по полю коней и нескольких изуродованных временем, да подростками всадников. Ну а после мы оказались подле внушающего некогда уважение, а теперь лишь тревогу комплекса зданий. Незамысловатые и массивные на вид, лет десять назад здания отличались строгостью форм и предельной точностью архитектуры. Теперь же старый санаторий превратился в раскрошившегося старика, свистящего от бьющего в пустые окна ветра.

 

Скрипнула простая деревянная калитка, остался позади запущенный садик, высокие кирпичные колонны сомкнулись в единый свод и принялись зловеще нависать над головами, пока после десятка гулких шагов не оборвались массивной железной дверью с кассирной задвижкой. Юноша неловко положил меня прямо на ледяной пол, спиной к выступающей кладке и тихо подойдя к входу, вычеканил костяшками о железо короткую мелодию. Над головой тут же вспыхнула забранная в металлическую сетку лампа, и я смогла разглядеть своего молчаливого спасителя в деталях.

 

В юноше не было ничего необычного. В самом деле, совсем ничего. В контрасте с предыдущими моими новыми знакомыми этот казался удивительно обыкновенным. Лишь одно было в нём странно – правый уголок рта, вместо того, чтобы оканчиваться плавным переходом, уходил глубоким шрамом почти до самого подбородка вниз, отчего лицо напоминало треснувшую после резьбы работу кукольника маску. Ещё парень заметно сутулился и потому наверняка бы походил на обычного школьного зубрилу, если бы не его внушительный рост и, пусть и костлявая, с большими выступающими лопатками, но всё же широкая спина. Разношенная кофта пахла свалявшейся шерсть, – сквозняк доносил до меня запах; а тёмные волосы были всегда аккуратно уложены, – так уж они росли.

 

Запахи и холод меня слегка взбодрили, и мысли тут же противно зашуршали в голове. Только теперь я в полной мере осознала тот факт, что на мне по‑прежнему красовалось свадебное платье, а коляска, по всей видимости, осталась в церкви.

 

– Где… – начала было я, но юноша предупредительно вскинул указательный палец. Я тут же замолкла.

 

Мой молчаливый незнакомец к чему‑то прислушивался. Его сутулый силуэт припал к двери и застыл. За разбитыми стенами что‑то шебуршало, громыхало и подбиралось к тяжёлому замку. Наконец, скрипнул засов, и дверь с протяжным стоном отошла внутрь.

 

Юноша тут же подхватил меня на руки и, несмотря на заметную свою худощавость, довольно непринуждённо прошествовал со мной внутрь санатория.

 

Каждая комната и каждая зала были схожи, но в то же время и противоположны не столько по внешнему виду, сколько по чувственной атмосфере, коя их наполняла. Во всех помещениях горели люминесцентные лампы‑диоды, и в их гудящем свете я различала самого разнообразного по размеру, виду и содержанию полотна. Многие из них были завешены белыми простынями, но некоторые всё же открывали мне свои причудливые, ни на что не похожие пейзажи. Океаны и башни, загадочные девицы, спешащие за грань… Впрочем, не только они привлекли моё внимание. Среди масляных разводов и разбросанных по полу кистей, между рядами выстроенных в стопки стульев и столов, над всей грязью и прочим мусором проглядывали небольшие, но глубокие тоннели, ведущие в отдалённые секции и соединяющие залы между собой. В свете последних событий предназначение и причина появления оных могли оказаться самыми невероятными и пугающими, а потому я поспешила перевести взгляд на что‑нибудь другое.