Кракатук
К слову, вырезки эти и по сей день хранятся в моей комнате, в нижнем ящике комода, притулившегося у изголовья кровати. Буквы едва различимы за толстым слоем многолетней пыли, и наверняка через год‑другой врезавшиеся в память строки скроются совсем. И никто их не найдёт, никто не вызволит на свет. Не я, и уж точно не Фрита. Не к чему ей видеть эти строки вновь. Хватило одного раза, чтобы понять, что все попытки разбудить мертвеца бесполезны. Кроме того, в вырезках я не нашла того, что искала. А больше ничего и нет. Город сплюнул эту пустую повседневную газетёнку, чтобы вскорости захлебнуться новой шокирующей новостью. И так день за днём, год за годом, без всякого подобия желания в чём‑то разобраться. Все боялись, и всем же при этом было на всё глубоко наплевать, – я давно это поняла. По всей видимости, лишь я одна вижу краешек истинной сути всего, что творится вокруг.
Вообще, иногда мне кажется, что я особенная. Когда‑то давным‑давно один противный психиатр, странное имя которого я успешно забыла, всегда с этим соглашался, но я‑то знаю, что это всё неправда. Неправда, – и всё же чувство исключительности, стойкое и регулярное, преследует меня всю мою жизнь.
Мне кажется, я ощущаю мир иначе; не как другие. Когда я пытаюсь рассказать о том, что думаю, что чувствую и вижу, люди понимающе кивают и бросаются ничего не значащими словами, а я замечаю в их взглядах полное безразличие. Одноклассники, прочие дети, взрослые, – все едины. Я – истинная дочь одиночества.
Ты спросишь, когда всё началось? Когда я отдалилась от самой себя?
Первым воспоминанием детства была та злополучная авария. Я помню, как сидела на заднем сиденье и прижимала к груди выцветшую плюшевую ворону. Её имя так же забылось, осталось там, в прохладном салоне с дешёвым запахом Океанской свежести и проникновенным баритоном Перри Комо. Знаешь, был один такой известный певец, отличающийся поистине завораживающим голосом. О, как же чудесно он пел. Молодой и красивый, мужчина с ленцой повторял имя Катерины. Однако насколько я помню, он меня тогда совсем не трогал. Скорее даже пугал. Дело в том, что я была там, за окном. Всё моё внимание занимали мельтешащие скопления тяжёлых елей и чернильных теснин между ними. Помню, как с детской непосредственностью я представляла себе, каково было бы оказаться в шуршащем лесу, за пределами мнимой безопасности салона. Не знаю, что на меня тогда нашло, но воображение разыгралось не на шутку; оно давило и усиливало страх, не позволяло оторвать от сменяющегося пейзажа испуганный взгляд. Там, за деревьями и плотной стеной снега, вихрями обрушивающегося откуда‑то сверху, в тёмных проёмах и овражках как будто бы кто‑то был. Этот кто‑то был едва видим, скорее даже и вовсе невидим, и всё же я никак не могла отделаться от навязчивого наваждения, не могла унять дрожь в коленях и справиться с возрастающим ужасом, обрушивающимся на меня волнами мурашек.
Знание того, что лес хранит в себе что‑то недоступное, страшное, – оно ведь ни на что не похоже. Это знание даёт понять человеку, что не всё в этом мире подчиняется законам, которые он якобы познал и проповедует с пеной у рта самому себе. Это знание даёт нам понять, что на самом‑то деле мы, люди, всего лишь временное событие, случай, и есть силы, которые нам лучше никогда не тревожить, которые нам лучше никогда не видеть и не знать.
Мне показалось, или ты вновь недоверчиво качаешь головой? Ладно, Дневник, не буду лукавить, – эту догму я почерпнула из какой‑то старой и совсем не доброй сказки, но тогда, в день трагедии, я познала её на себе. В это уж поверь.
Я помню, как ветер преследовал нас, с треском пригибал вековые деревья к земле и взметал сугробы. Когда отец притормаживал на поворотах, я начинала замечать, как нечто в лесу так же сбавляет темп, а затем в такт движениям автомобиля вновь его наращивает. И так раз за разом, пока окна напрочь не заволокло шуршащей белёсой пеленой. После пришёл мрак.
Я молода, но память мне изменяет. Это всё из‑за того случая, из‑за аварии. Я уверена. Я помню погоню, помню корявые сучья мёртвой ели, что пробили лобовое стекло, помню обезображенное до неузнаваемости лицо папы и крики мамы. Ох, если бы ты слышал, мой дорогой Дневник, как она кричала…
ДЕЙСТВИЕ 2
Улица Род Гэйт, дом 6 (26 ноября 1984 год, 16:47).
Игла нехотя оторвалась от пластинки, и черкушки замедлили свой дикий галоп, будто сбитые с толку скакуны. Их пышные гривы так и заалели в лучах далёкого солнца, будто яблочные леденцы; такие прозрачные и яркие, что при одной мысли о них начинает кружиться голова.
Я прикрыла глаза. Воспоминания детства давно померкли, остались лишь какой‑то далёкой частью моей истории, но бывают моменты, когда они вспыхивают столь красочно и непередаваемо в своей псевдореалистичной мешанине, что мне становится не по себе.
– Мари! – вдруг пробился звук сквозь запертую на задвижку дверь. Фрита всегда окрикивала меня с первого этажа, хотя прекрасно знала, что я терпеть этого не могла. Почему бы вот ей не подняться наверх, не постучаться в мою дверь и, убедившись, что я не собираюсь выходить из комнаты, не уйти восвояси? Может быть, ответ есть в самом вопросе. Скорее всего. Да и плевать.
Мой хмурый взгляд скользнул по качелям, примостившимся подле дома. Их можно было различить лишь потому, что в моей комнате было не больше света, чем там, снаружи, в кромешной пустотелости полярной ночи. Будучи ржавыми и даже несколько жутковатыми, качели эти размеренно покачивались, словно бы угождая невидимому гостю, решившему на них опуститься. Впрочем, то была лишь иллюзия по имени Ветер. Обычно пронизывающие насквозь порывы мчались с запада, но в последнюю неделю они приходили с севера; явление редкое, предвещающее беду. И это понимают не только живые. Взять хотя бы наш дом. В такие дни он просыпается, и первыми начинают дрожать водосточные желоба. Выводя беспрерывную дробь о деревянную облицовку, эхом отдаваясь по всему дому, они передают тревожное настроение всем его немногочисленным обитателям. Мне и Фрите.
Так и теперь – я вслушивалась в пугающе чарующие ритмы и в который раз с тяжёлой задумчивостью переживала обрывки прошлого. А ещё я ждала.
