Луна над Сохо
А что есть у нас с Найтингейлом для измерения вестигиев? Ни черта у нас нет – и если б мы еще понимали, что, собственно, нужно измерять! Неудивительно, что наследники Исаака Ньютона так надежно прятали магию под своими завитыми париками. Я в шутку разработал собственную «шкалу» для измерения вестигиев, где взял за основу количество звуков, которые издает Тоби при встрече с остаточной магией. Единицу измерения я назвал «тявк» – один тявк означает вестигий, достаточно сильный для собачьего восприятия, но незаметный для меня.
Таким образом, согласно Международной системе единиц, фон обычного паба в центре Лондона составляет 0,2 тявка (0,2 Т), или 200 милитявков (200 мТ). Произведя такой подсчет, я удовлетворенно допил пиво и направился вниз по лестнице. Там, на цокольном этаже, собственно, и играли джаз.
Скрипучие ступеньки привели меня в Бар‑за‑сценой – помещение в форме неровного восьмиугольника, размеченное кургузыми белесыми колоннами. Они, очевидно, выполняли функции опор, потому что элементами дизайна быть уж никак не могли. И вот, стоя на пороге и пытаясь уловить здешнюю фоновую магию, я вдруг ощутил, что в ход расследования вот‑вот вмешаются мои же собственные детские воспоминания.
В 1986 году Кортни Пайн выпустил пластинку Journey to the urge within, и джаз снова вошел в моду. Тогда же мой отец в третий и последний раз ощутил дыхание богатства и славы. Я никогда не ходил на его концерты, но во время каникул он частенько брал меня с собой в клубы и студии звукозаписи. Есть вещи, которые запоминаются не сознанием, а чем‑то глубже: запахи высохшего пива и табачного дыма, голос трубы, когда трубач «разогревается» перед концертом. Здесь, внизу, запросто можно было отхватить вестигиев на все двести килотявков – и я не был уверен, что отличил бы их от своих собственных воспоминаний.
Жаль Тоби остался дома, от него толку было бы больше. Я подошел ближе к сцене – авось там что‑то распознаю.
Папа всегда говорил, что трубач нацеливает свой инструмент прямо на публику, словно ружье. А вот саксофонист любит стоять боком, показывая профиль, причем вырабатывает для этого любимую позу. Папа свято верит: настоящий музыкант ни за что не возьмет в руки саксофон, если сознает, что во время игры выглядит неидеально. И вот я встал на сцене, попытался изобразить из себя настоящего саксофониста с гордым профилем – и вдруг что‑то почувствовал справа, ближе к краю. Сперва услышал легкий звон, а затем мотив «Тела и души». Он звучал словно бы издалека – тихий, навязчивый, сладковато‑горький.
– Есть, – прошептал я.
Поскольку в моем распоряжении был всего‑то магический отголосок конкретной джазовой мелодии, я решил, что пора выяснить, с какой именно из нескольких сотен ее кавер‑версий я имею дело. И здесь требовался знаток джаза, настолько увлеченный, настолько преданный этой музыке, что отдал ей свое здоровье, пожертвовал семейной жизнью и любовью собственных детей.
Пришло время навестить моего папашу.
Как бы я ни любил ездить в «Ягуаре», для рутинной полицейской работы он слишком уж шикарный. Поэтому в тот день я сел в старенький «Форд», списанный из полицейского парка. Несмотря на все мои усилия, в этой машине все еще пахло копами и мокрой псиной. Она у меня стояла на Ромилли‑стрит, с полицейским пропуском на лобовом стекле – волшебным талисманом, отгоняющим эвакуаторов. Один мой приятель поставил на эту машину двигатель от «Вольво», что ощутимо добавило ей прыти. Сейчас это было очень кстати, ибо пришлось объезжать автобусы‑гармошки на Тоттенхэм‑Корт‑роуд по пути на север, в Кентиш‑Таун.
У каждого лондонца есть своя территория – совокупность мест, где он чувствует себя как дома. Это может быть район, где вы живете или ходили в школу, где работаете или занимаетесь спортом. А может быть любимый паб в Вест‑Энде, куда вы ходите попить пивка, или же район вокруг вашего участка, если вы работаете в полиции. Но если вы коренной лондонец (а нас таких здесь, вопреки расхожему мнению, большинство), то ваша территория – это прежде всего место, где вы выросли. Улица, по которой вы ходили в школу, на которой первый раз обжимались с девчонкой или напились и вывалили на асфальт съеденную курицу в остром соусе, почему‑то всегда дарит особое ощущение надежности и уюта. Я родился и вырос в Кентиш‑Тауне – этот район мог бы считаться зеленой окраиной Лондона, будь он позеленее и поближе к окраине. А также если бы тут было поменьше муниципальных домов для малоимущих. Один из таких домов, а именно Пекуотер‑Истейт, и есть мое родовое гнездо. При его возведении архитекторы успели смириться с мыслью, что пролетарии, которые тут поселятся, хотели бы иметь в квартирах санузлы и возможность хоть иногда мыться. Но не успели понять, что означенные пролетарии могут родить по нескольку детей вместо одного. Возможно, они посчитали, что три спальни на квартиру как раз и послужат рабочему классу стимулом для размножения.
Одно преимущество у этого дома все же было: внутренний дворик, переделанный в парковку. Я нашел свободный пятачок между «Тойотой Эйго» и стареньким потрепанным «Мерседесом» с боковой панелью капота явно от другой машины. Припарковавшись, я вышел из машины, нажал кнопку, блокируя замок, и спокойно двинулся прочь, понимая, что меня тут знают все, а стало быть, никто и не подумает угонять мою тачку. Вот что значит «своя территория». Хотя, честно говоря, я подозревал, что мою маму здешние хулиганы боятся значительно больше, чем меня. В конце концов, что я могу им сделать? Всего‑то навсего арестовать.
Открыв дверь родительской квартиры, я, к своему удивлению, услышал джазовую мелодию The way you look tonight, исполняемую на синтезаторе. Она доносилась из главной спальни. Мама лежала на единственном нормальном диване в гостиной. Как пришла с работы: в джинсах, серой водолазке и головном платке с пестрым набивным рисунком. Глаза у нее были закрыты. Я изумленно осознал, что магнитофон молчит и даже телевизор выключен. В нашем доме телевизор не выключался никогда, даже в дни, когда кого‑то хоронили. Особенно в такие дни.
– Мама?
Не открывая глаз, она приложила палец к губам, а потом указала на дверь спальни.
– Там папа? – удивился я.
Мамины губы изогнулись в неторопливой блаженной улыбке, знакомой мне лишь по старым фотографиям. В начале девяностых третье и последнее возвращение моего отца на сцену закончилось тем, что он потерял свой саксофон прямо перед выступлением в студии Би‑би‑си‑2. После этого мама с ним не разговаривала полтора года. Думаю, она приняла это слишком близко к сердцу. В столь же расстроенных чувствах я ее видел только однажды, на похоронах принцессы Дианы, но тогда она скорбела вместе со всеми и находила это менее неприятным.
Музыка все лилась – проникновенная, душевная. Помню, мама, вдохновившись фильмом «Клуб «Буэна Виста»[1], купила отцу синтезатор – но не помню, чтобы он когда‑либо учился на нем играть.
[1] «Клуб «Буэна Виста» (англ. Buena Vista Social Club, 1999) – документальный фильм немецкого режиссера Вима Вендерса о музыке Кубы. Свое название фильм получил в честь клуба в Гаване, который был средоточием кубинской музыки в 1940‑е годы.
