Midian

Его подстерегал лабиринт бесконечных комнат, бездонных коридоров и закоулков – громадное обиталище баснословных «полубогов». Поместье – архитектурная пропасть, фантастическая по размаху и по убранству. Увиденное то подчинялось линиям готики, её литургической статности, то являло собой роскошную и золочёную вычурность. Даниэля впечатлило, что особняк неоднообразен, словно каждое поколение привносило своё, отчего прогулка становилась ещё более интригующей.

Как понял новоявленный наследник, первый этаж предназначался для торжеств. Особенно ему приглянулся бальный зал с множеством зеркал от пола до потолка. Когда‑то сюда стекалась вся приглашённая знать, играл оркестр, пышные подолы платьев дам воздушно подчинялись ритму танца. Даниэль шёл, в шутку вальсируя с невидимой знатной госпожой, потом наградил свою грезу почтенным поклоном и непринуждённо последовал дальше, уже на второй этаж.

Особенно приятна ему была мысль, что каждая вещь хранит прикосновения живших здесь раньше. Он скользил пальцами по спинкам кресел и подлокотникам, по стенам, пытался поймать тепло рук прежних владельцев. Он листал книги в необъятной библиотеке. Он был священно очарован молчаливой стариной.

И вот перед ним предстала необыкновенно длинная затемнённая галерея. На одной стороне – стрельчатые окна. А на другой висели портреты, озарённые лишь зеленоватым ночным сиянием. Дальше – винтовая кованая лестница, что и приведёт на последний, третий этаж. Он сразу понял, кто изображён на картинах, и получил возможность коснуться взглядом тех, кого Торесен нарекал «полубогами».

Даниэль стоял напротив так, чтобы слабый свет из окон ровно падал на полотна. В самом первом он узнал своего деда, хотя нарисовано оно было не одно десятилетие назад, когда Артур представал в самом цветении жизни. Его взгляд отражал прохладное и степенное величие, чей блеск, напоминающий безупречность коллекционного кинжала, исчез, когда его насквозь пронзил Торесен. Следующие одиннадцать картин уходили всё глубже в поколения, раскрывая каждого предыдущего властелина. Менялась манера написания, облачение натурщиков, но все они – белокурые, голубоокие, с точёными и заострённо ожесточёнными чертами.

Последним был портрет родоначальника Велиаров – человека, с которого началась династия. Даниэль прочёл на небольшой бронзовой табличке внизу рамы, что это Седвиг Велиар. Краска на холсте значительно поблекла, и цвета оскудели: датировка уходила на четыре века назад. Прозрачный сумрак в галерее накладывал поверх Истлевающего ещё и Зловещее. Давным‑давно этот человек перестал числиться среди живых, но изображение его выглядело так, как будто первый Велиар вот‑вот разомкнёт губы для изречения проклятия. Он сидел в пол‑оборота и с откровенной враждебностью смотрел куда‑то вдаль. Одна рука его напряжённо касалась багрового переплёта увесистой книги, лежавшей на краю стола. Он кончиками ногтей яростно впился в неизвестный Даниэлю переплёт. «Что же ты читаешь, Седвиг? Жаль, что ты никогда не заговоришь со мной!» – мысленно обратился у нему Даниэль, и тут же ему стало щемяще неприятно от вида своего предка. И он поспешил подняться наверх.

На последнем мансардном этаже был кабинет Артура, несколько пустынных комнат и ещё одна, представляющая склад старых сундуков, шкафов, трюмо с пыльными зеркалами и коробок с ветошью. Потолок венчал прозрачный огромный купол. Дани лёг на софу, покрытую белой простынёй. Для него здесь оказалось больше воздуха и простора, чем во всём остальном доме. Может, из‑за того что, засыпая, он мог смотреть на беспокойное небо через купол и слышать, как по ветхим створкам бьёт своенравный ветер.

 

Руины

 

Для Артура эта ночь обозначилась бессонницей и головной болью из‑за выходки Синдри. Его состояние оставляло желать лучшего. Благодаря стараниям Вильгельма, оно пришло в норму, но Артуру нужен был покой.

А между тем у Даниэля имелись: карта метро, лёгкий шарф на шее, чтоб не простыть под моросящим дождём, и некоторые ориентиры.

Путь, связывающий город и его родовой особняк, обрамляли серые сады, чьи ветви вздымались арками. Он воодушевлённо шагал по слякоти, слушал музыку и курил, блаженно улыбаясь жути безрадостных дебрей. Густо пахло истлевающей листвой и промёрзшей усопшей землёй.

Когда коридор деревьев закончился, то последовали остовы разрушенных усадеб, мощёные замшелым булыжником тротуары. Так выглядят забвение и запустение. Через ветхий фундамент пророс шиповник, каменные стены покрывали блёклые сети вьюнов.

Такие бедные пейзажи Даниэль любил, пожалуй, больше тёплого морского побережья, поскольку видел в них обетование возрождения и преображения, которое обязательно наступит и через запустение, и через забвение и гибельную, распинающую своим льдом северную зиму. Это особенная, ранимая и трогательная красота, что оживёт, стоит только весне повелеть: «Воскресни». Весна и Даниэль одинаково чтили значение этого слова.

Единственное, что показалось ему противоречивым – то, что эти дома давным‑давно оставили владельцы. Причина ему была неведома, но осиротевшие строения призрачно оглашало эхо некой войны. На смену еле уловимого туманного отголоска пришли звуки более явственные, такие как разноголосица шума, грохота и скрежета – песня любого густонаселённого города, пробивающаяся и через наушники. Издали он увидел свой основной ориентир – это шпиль высокого здания на обширной площади, мимо которой он проезжал вчера, минуя набережную. И он начал прокладывать маршрут по распутьям улиц с неизвестными ему названиями, по перекрёсткам, оглашённым гулом стоящих в пробках машин. Даниэль поражался увиденному вокруг, как очарованный странник. Зодчие смогли вдохнуть в камень невесомость и стремление ввысь, в самый купол неба; они поставили горгулий в стражи. У старого города была своя аура и пленительность.

Он запомнил, что вчера утром он пересекал мост через широкую реку, делящую город на два нетождественных мира. Та часть Мидиана, где он шагал на данный момент, была масштабнее и предназначалась, судя по всему, для зажиточных слоёв. В некоторых кварталах разрослись громады из бетона, стекла и железа. Они воспринимались Даниэлем как, своего рода, клетки. И люди вокруг казались ему загнанными, гонимыми и пленёнными нещадной суетой. Обычно он любил замечать интересные лица. Но в Мидиане всё стало иначе – эти люди слишком походили друг на друга, чтоб кто‑то мог его увлечь. Он думал, что даже в руинах на самой отшибе города больше жизни. Ни бетонно‑стеклянные казематы, ни всякий из толпы не располагали, своего рода, почвой для побегов ярко‑розового шиповника или белых колокольчиков вьюнов. Здесь нет и тени весны, воскресения, будущих цветов. Замкнутый круг тщеты.

Между тем, дождь усилился. Пошёл ледяной ливень. Практичные и предусмотрительные горожане открыли зонты и убыстрили шаг, поспешили найти укрытие. А Даниэль шёл дальше и чувствовал, как хрустальные нити бегут по лицу, как обнимает холод, рождённый в недрах пепельного неба. Но продлилось это пару минут, ведь здравое нежелание слечь в болезни пересилило его легкомысленный романтизм.

Он заскочил в книжный магазин. Когда он подбирал нужный плейлист, то к нему подошла любезная девушка, которая выпалила на одном дыхании:

– Доброго дня! Если Вы за той самой книгой, то её нет! Завтра привезут целую партию! Можете сделать предзаказ!

– Спасибо… Я уж так… Даже не знаю, о чём Вы говорите, – пробормотал Даниэль. Считывая с его лица недоумение, она поперхнулась смешком и ушла за стеллажи.