Midian

Крылатые

 

Оставшееся расстояние он преодолел на метро. Последнее казалось ему пугающе бездонным. Даниэль заметил под высоким потолком зала беспокойно мелькающего воробья. Видимо, он залетел в переход, а потом уже оказался под бетонными сводами и слоем земли. Его щебет был заглушён гулом толпы и подъезжающими составами. «Как страшно! Птица без неба!» – подумалось Даниэлю. Он решил подойти к охраннику: «У вас там воробей…» Охранник, сипя, засмеялся: «Сейчас вызову спасателей, чтоб поймали и отпустили его, конечно! Или принесу стремянку!» Даниэль отлично понимал, какая последует унизительная реакция, но он хотел сделать хоть что‑то, чтоб несчастного воробья вызволили. Он сел на скамью, ожидая, когда прибудет его состав. Рядом была женщина, уткнувшаяся в книгу и держащая на коленях девочку лет не более пяти, которая тоже заметила отчаянные метания птицы. Она обратила внимание на разговор между Даниэлем и охранником. Вскоре он почувствовал к своему плечу осторожное прикосновение и обернулся. Девочка сказала: «Не плачь. Ты очень хороший!»

Её мама, не отрываясь от чтения, встала с места, и они исчезли в толпе. Напоследок мелькнул только кроваво‑багровый переплёт книги и взаимная улыбка ребенка. И Даниэль, действительно, в своей душе оплакивал тогда и эту обреченную птицу, и других птиц, и всех живых существ, людей, в конце концов, сокрушённых бедствиями, болью и безысходностью. И они всегда были самыми неприметными. И подавляющее большинство не хотело марать руки, даря хоть какую‑то помощь этим страждущим.

Неужели небо и свет были не для всех, и кому‑то суждено умереть под тяжестью камня? Но, так или иначе, Даниэль, заходя в вагон, ещё раз взглянул на птицу и мысленно пожелал ей: «Загадь им всё тут! Я верю в тебя».

…Сопереживание и терзание родились ещё в детстве и с тех пор не оставляли его. А всё началось с того, что бабочка непрерывно билась о стекло. Дани, который тогда еще гулял под стол пешком, это заметил и обратился к папе, который в похмелье лежал на диване в соседней комнате:

– Там у нас бабочка.

– И что?

– Я не достану её: высоко!

– Ещё чего? Отстань со своими причудами. Иди спать.

– Но я только недавно проснулся. Папа, бабочке плохо!..

– Батюшки, как дальше жить?! Ну, помучается и умрёт. И я умру. И ты.

– Бабочка умрёт! – и тут маленькому Дани так стало больно за обречённое создание, что он тихонько всхлипнул и тут уже собрался плакать, как получил нравоучительный подзатыльник от Торесена, ко всей обиде ещё и сказавшего, что его сын – девчонка и такая размазня, что фу. Только волос длинных не хватает.

Но сын мужественно построил странное и шаткое сооружение из стула, пуфа, табурета, нескольких больших книг и решил всё сделать сам, обделённый помощью. Когда бабочка с трудом попала в чашечки его ладоней, то он посмотрел вниз, на качающийся пол. И это было последнее, что он видел из своего положения. А потом все вокруг него бегали, Мартин ругался на весь дом. Увы, Дани не мог летать, как бабочка, поэтому приземлился, чудом ничего не сломав, и непроизвольно замотивировав дядю взять его жить к себе.

Крылатую виновницу торжества поймали и выпустили. Дани с тех пор катастрофически боялся высоты. Но его не перестало тянуть на подвиги.

Он тогда понял нечто важное. Во‑первых, героическая попытка что‑то изменить может обернуться себе в убыток. Во‑вторых, нужно сооружать более прочные конструкции. В‑третьих, подавляющей массе людей всё равно на «стёкла» и «бабочек». Последний вывод ярко демонстрировался толпой горожан. Даже в садах, обрамляющих дорогу у его родового особняка, было больше единства. Недвижные деревья создавали союз из ветвей, мудро молчали, пили одну и ту же воду, читали книгу сменяющихся непрерывно сезонов…

Люди в метро тоже читали, причём очень заинтересованно, но глазами стеклянными. В руках многие держали красные переплёты. Мимоходом Даниэль выхватил название на кричаще‑ярком фоне обложки: «Изотерические основы и тайны мироздания. Андерс Вун». Как подсказывал культурный опыт, здесь не пахло ничем изотерическим, тайным и повествующим о мироздании. «Ну, конечно! Мода на запудренные мозги не пройдёт никогда!» – заключил он мысленно. Он чувствовал себя неуютно и чуждо в тесном вагоне, как во вражеском стане. Но единственное воспоминание о трогательной сцене с девочкой сглаживало впечатление от давящего окружения.

Так он обнаружил в метро две примечательные вещи: улыбку ребёнка, что способна развеять ночь в самом глубоком подземелье, и творение Андерса Вуна, достойное самой тьмы подземелья.

 

Штернпласс

 

Даниэль стоял на набережной лицом к главной площади или Штернпласс, как её называли. Он теперь на месте, на заветной земле, куда привёл его маяк – железное воинственно заострённое копьё шпиля, силившееся пронзить хрупкий, дымчатый небосвод. Шпиль же довершал облик некого здания: оно выглядело массивным, грубым и монументальным, а высота его равнялась приблизительно двадцатиэтажному дому. И весь остальной город был пажом перед образом всеобъемлющего титана на троне. Фасад украшали гранитные атланты, что дни держали на своих чудовищно могущих руках длинный балкон, а на лицах их было навсегда застывшее грозное напряжение. И обнаружилось ещё нечто примечательное: Даниэль заметил барельеф, украшающий фасад. Он расположился прямо над балконом и довольно хорошо просматривался, изображая символ в виде перевёрнутого правильного треугольника и вписанного в него опрокинутого полумесяца, чьи остроконечные рога выходили концами из основания фигуры. Дани впервые в жизни столкнулся с таким символом, что выглядел для него зловеще.

Седые привидения тумана ползли со стороны полноводной реки, её непроницаемых омутов, скользили из парков, окаймляющих Штернпласс. Они поднимались от влажной плитки, устилавшей площадь. Та имела рисунок, напоминающий звезду. Центр площади – её сердцевина. От неё исходили изогнутые саблеобразные лучи. Светило мутно‑багрового, запекшегося цвета на блёкло‑синем фоне у Дани ассоциировалось с существом из морских глубин, распростёршим чудовищные щупальца. И он пошёл к центру площади с серьёзным видом по ужасающей конечности спящего Ктулху или мифического Кракена, стараясь не заступить в воду. Люди его старались обходить. Он оказался на голове монстра, а после – направился по другой щупальце к одному из парков.

И он почти осилил, бесстрашно и победоносно, нелёгкий путь, не заступив в воду, как вдруг отвлекся, чтоб переключить песню, поднял глаза и приметил сквозь мелькающую заслонку толпы знакомый силуэт. Он побежал к тому человеку, встретить которого в Мидиане и не мечтал. А тот размашистым движением закидывал чехол с гитарой за спину. Надо признать, сейчас он выделялся из общей массы. Его волосы были не только выкрашены в ядовито‑розовый цвет, ещё и поставлены ирокезом. Причёска и шипастая симметрия на нижней губе намекали на его принадлежность к некой субкультуре, но вся остальная одежда была обычного толка, без претензии на эпатаж. Лёгкие широкие штаны с расцветкой хаки более подходили для умеренного лета, чем для суровой осени, «боролись» со спортивной курткой, пестреющей невообразимыми абстрактными принтами.