Midian

Ян Грегер пришёл к Кристиану де Снору, как они и договаривались. Он позвонил в дверь. Кристиан, поняв, что заказчик явился, тут же с ювелирной аккуратностью взял холст, над которым работал двое суток, и поставил его у изголовья кровати в спальне. Измождённым, туманно зачарованным взором он впился в своё творение. Так смотрят на объект вожделения и острого страдания безнадёжно влюблённые.

На полотне сиял образ ледяной Королевы, абсолютного «цветка зла». Кристиан запечатлел её в тот момент, когда крупные кровяные слёзы уже оставили по белизне её щёк две полосы, а безумный, страшный смех пока не коснулся ее рта. Художник видел в этом мгновении особый трагизм, приводящий его в восторг. И вся она для него была недопустимой красотой, прокалывающей насквозь, как вспышка грандиозной звезды. И он был ослеплён. Он отдавал каждому движению кисти чуть души. И вот Королева возвеличилась на полотне, а он стоял напротив – выпотрошенный и испитый. Но Ян Грегер позвонил уже и второй раз.

Кристиан прикрыл в спальню дверь и отворил гостю. «Здравствуйте. Войдите», – раздался твёрдый голос из темноты узкой прихожей. Оттуда резко слышался густой табачный дух, заставивший Яна поморщиться. Грегер снял шляпу и пальто и проследовал за хозяином квартиры в мастерскую, что оказалась хорошо освещённой. Кристиан предстал босяком; на нём были лишь издревле запачканные краской штаны и великоватая белая рубашка, чьи рукава небрежно закатаны. Он держал в нервных пальцах свой вечный мундштук с новой зажженной сигаретой. На его прекрасные, изящные руки можно было засмотреться.

Он сделал глубокую затяжку, и в мёрзлом абсенте его глаз, на секунду отразились вспышки тлеющего табака. Он негромко проговорил: «Надеюсь, Вы определились с тем, как Вас запечатлеть».

Его голос был сам по себе низок. Даже странно, что он умещался в его излишне худом теле. Кристиан был поглощён своими переживаниями и воспринимал настоящее трафаретно. Он задавал Грегеру те же вопросы, что и остальным клиентам в бесчисленные разы подобных заказов. Получал такие же ответы. Ян Грегер тоже пожелал ярких красок, придуманного цветущего фона и ещё, чтобы его нос не казался таким большим. Среди напутствий были и те, что отражали его желание выглядеть моложе, румяней и не таким седоволосым и обрюзгшим.

«Порнография», – очередной раз подумал Кристиан.

«Порнография», – подумал Ян, когда, смотрел на картины в мастерской. Он не собирался показывать, что ему неуютно и даже боязно находиться среди таких творений, ведь не стоит приходить в чужой монастырь со своим уставом, даже если под монастырём подразумевается сумрачная храмина преисподней.

«Оставь надежду, всяк сюда входящий», – взывала надпись на воротах дантовского ада. «Оставь надежду, всяк сюда входящий, позируй смирно, не жмись на гонорары, ибо как накоплю денег, так покину эту дыру и отправлюсь в город мечты», – такая надпись должна была встречать клиентов Кристиана. Но Ян обнаружил для себя картину с нейтральным характером. Это пейзаж некого пасмурного и призрачно‑голубого города под аметистовым небом. Безлиственная аллея и старинные дома будто были сотканы из дождя и туманов.

Грегер, будучи человеком болтливым, ради приличия поинтересовался у де Снора, пока тот готовил рабочее место:

– А Вы не подскажете, что за город там написан?

– Мидиан, – ответил Кристиан. Ему было неприятно говорить с посторонними на эту тему. Ему вообще было неприятно говорить с этими грубыми, довольными и эстетически глухими людьми (то есть со всеми и с каждым, по его представлениям).

– Знакомое название… Мои родственники давным‑давно, вроде как, там жили. Уж не знаю, как – но жили! Никто мне не рассказывал про них, так уж случилось. А самому что‑то про родословную узнавать просто лень. Как будто у меня своих забот не хватает! А хотя у меня детей нет, семьи нет, значит, и забот нет! – тут Грегер засмеялся своей сомнительной шутке. – Я больше предпочитаю бизнес… А скажите, вот Вы меня нарисуете, а результат мне понравится?

– Вы приобретёте у меня такой портрет, что с ума сойдёте от восторга! – скрывая раздражение за приподнятыми уголками губ, воскликнул Кристиан и уже мазохистически предвкушал, что ближайшие часы он будет выслушивать бред этого глупца.

– Тут так накурено! Вы могли бы проветрить? – спросил Ян.

– Вполне, – и де Снор отправился растворить окно, так как счёл, что за его вежливость Грегер, «больше предпочитающий бизнес», доплатит ещё и сверху. В комнату залетел порыв ветра. Кристиан, смежив веки, глубоко вдохнул неизъяснимо новый воздух. «Может, этот вихрь пришёл из Мидиана?» – прокралась успокоительная мысль. Он наклонил задурманенную голову набок и оперся расправленными бледными руками о рамы, образуя силуэт распятия. Его выделяющиеся ключицы, чуть вздымающиеся сливочно‑светлые волосы и стрелы ресниц целовали заплаканные музы тоски.

Пока он стоял спиной к Яну Грегеру, то не заметил, как дверь в его спальню беззвучно приоткрылась.

Возможно, причиной служил сквозняк.

Возможно, что‑то другое.

И напротив сидящий Ян кинул во вторую комнату нечаянный взгляд, который так и не смог отвести.

Когда Кристиан повернулся, то кресло, где должен быть натурщик, пустовало. Грегер стоял у спинки кровати, приковав всё внимание к полотну. Де Снора хлестнула ревность, но он лишь учтиво обратился к Яну:

– Пожалуй, нам не следует отлучаться от дела.

Кристиан заметил непоправимую перемену в Грегере: с онемевшего лица исчезли все эмоции, безмолвный широкий взгляд застыл на незнакомке. Он пробормотал слабеющим голосом, вовсе не замечая Кристиана:

– Какое божество! Ангел!

И здесь Ян хотел подойти к изображению ближе. Но де Снор взял его за плечи:

– Я настаиваю, чтобы Вы вернулись на место натурщика.

Грегер взглянул на него быстро и с чувством щекочущего страха, что его хотят разлучить с образом этой прекрасной женщины. Он шевелил губами, силясь хоть что‑то сказать. Кристиан испуганно спросил:

– Господи! Что же с Вами случилось? Вы как околдованный!

– Продайте мне её. Я буду щедр! Только отдайте её мне! – умоляюще складывая руки, воскликнул Ян.

– Я не могу, – твёрдо ответил Кристиан.

– Не можете?! – затрясся в панике Грегер.

– Эта картина – бесценна! – отрезал де Снор.

Но надо признать, предложение его заинтриговало, но всё равно было недопустимым. Пигмалион не позволил бы своему сердцу променять Галатею на все сокровища мира. Но тот был королём и не хранил хрупкую мечту о Мидиане. В Кристиане возникло противоречие. И тем больше оно росло, сколько Ян Грегер приходил в иступлённое отчаяние:

– Я заплачу Вам! Я всё, всё отдам, что у меня есть! До нитки меня оберите!..

– «До нитки», значит, – задумчиво произнёс художник, медленно проводя заострённым ногтем мизинца по открытому высокому лбу.

– Она должна быть моей! Моей! – завопил в слёзной лихорадке Грегер. На этом моменте Кристиан в захлёстывающем порыве обозначил тонкий порез над одной из надбровных дуг. И после он силой вывел Яна из брачного логова.