Midian

Что же касается его кабинета, то он соответствовал хозяину, беспрекословно подчиняясь увяданию. На тяжеловесной мебели из красного дерева угасли лаковые блики. Некогда густые винные оттенки стали выцветшими и невзрачными. Стены и паркетный пол, казалось, созданы из мрамора. Постороннему человеку было бы сложно находиться в кабинете из‑за хмурой и гнетущей атмосферы, хотя сам Артур проводил там почти всё своё время, что‑то читая и высматривая в бумагах. На массивном рабочем столе остался след его пребывания – это фотоальбом, обитый зелёным бархатом. Он покоился ровно в центре. Он ещё сохранял на себе вялое тепло рук господина Велиара и его острый взгляд, который в тысячный раз цеплялся за образ его сына на снимках. В альбоме была собрана вся хронология жизненного пути Торесена, начинающаяся с блаженных детских лет, охватывающая наивную юность и уже сознательную молодость. А потом хронология прервалась. За двадцать пять лет Артур изучил каждое фото и надписи, оставленные Торесеном на оборотах: нетерпеливый и разящий резкостью взмах подчерка и грозящая заострённость букв.

В дверь кабинета раздался решительный стук, разбивший тишину. Помедлив, Артур раздражённо повысил голос: «Можно войти! Пожалуйста!» Этот тот случай, когда тон реплики противоположен её содержанию.

К нему прошёл слуга, имени которого хозяин даже не помнил. Дворецкий опрятен, невысок, сдержан. В тот момент он был чем‑то взбудоражен. В руках он держал прямоугольный конверт. Он приблизился к Артуру и хорошо поставленным голосом почтительно изрёк, еле скрывая взволнованность:

– Господин Велиар, спешу сказать, что к Вам гость.

Артур, не оборачиваясь к нему, устало кинул:

– Ты же знаешь, господин Велиар болен, имеет неотложные дела или же просто отсутствует по личным причинам… Я попросил, чтобы ты мне не доставлял подобных известий! Ни‑ког‑да!

Несколько растерявшись, слуга неловко улыбнулся:

– Понимаю, да. Но это гость особенный. Я уверяю!

– У меня не может быть особенных гостей.

Теребя краешек конверта в неспокойных руках, дворецкий произнёс вкрадчиво:

– Понимаете, с Вами желает встретиться, так сказать, ближайший родственник Торесена. То есть Ваш прямой потомок, внук. Я проверил его документы, много выпытывал о Торесене, чтоб убедиться…

Артур чуть вздрогнул и повернулся с явным недоумением на лице, чтоб переспросить:

– О Торесене?

– Да, о нём. Он же Ваш сын, – полагая, что недоумение старика вызвано его затуманенной памятью, мягко уточнил слуга. Небрежной усмешкой господин Велиар отреагировал на нелепое предположение и, не теряя надменности, воскликнул:

– Чёрт возьми, я знаю, что он мой сын! А гость этот твой, по всей видимости, обманщик!

– Но, господин Велиар…

Но господин Велиар отрезал, ещё более досадуя:

– Я прошу, чтобы ты избавился от него! Сейчас же! Вот они – искатели лёгкой наживы! Ближе к моей смерти половина проклятого города таких наследничков наберётся. И никому я ничего не отдам. Умру и сожгу этот дом!

Но подданный решительно показал ему конверт:

– Особенный гость передал это. Письмо от Торесена. Оно запечатанное.

Артур впился взглядом в белоснежный прямоугольник, мгновенно различив тот самый почерк, изученный от и до. Его пальцы сами разжались, и фарфоровая чашечка упала на паркет, разбившись вдребезги. Обеими руками он схватил письмо и безоружно, с детской и жалобной растерянностью посмотрел на слугу. Господин в полузабытье отрывисто пробормотал:

– Ну вот. Чашка любимая разбилась. Как же так?..

– Верно. В этом мало приятного. А как же быть с Вашим родственником?

– Пусть подождёт, я скоро спущусь, – сдавленно прошептал старик.

И безымянный подданный поспешил покинуть кабинет, оставив Артура наедине с посланием.

В голове господина проносилось множество мыслей, рождённых в лихорадочном смятении. Распечатывая конверт, он обыгрывал бесчисленные ситуации, при которых сын решил написать ему. «Только бы всё было хорошо», – с этой мыслью он достал письмо, сев за стол. Он второпях надел очки и развернул сложенный втрое лист, исписанный колючими убористыми буквами. Он ощущал такую же колючую тревогу, исходившую от бумаги. И Артур читал, еле шевеля губами.

По завершении он машинально сложил письмо втрое, как оно было изначально, и аккуратно поместил его на фотоальбоме, обитым зелёным бархатом. «Как гранитная плита посреди кладбищенских трав», – подумалось ему. Он сидел в глубочайшей задумчивости, отстранившись от всего. Он прочел о том, что Торесен болен и вряд ли пойдет на поправку. Виной была опухоль в мозгу, мгновенно его подкосившая. В каждом слове и обороте речи Артур видел и чувствовал его. В конце письма сын просил прощения за то, что бросил свой дом.

Дата написания – середина этого лета. Так может ещё не всё потеряно, и Артур сможет навестить его? Место отправления на конверте (некий Эниф) господину Велиару ни о чём не говорило, но он найдёт, примчится и скажет, что давным‑давно его простил. Прошло несколько месяцев, но, вероятно, люди с таким заболеванием могут ещё столько прожить. Пусть письмо выглядит как прощание, но, может, есть крохотный шанс надеяться на лучшее? Ведь есть же?.. Артур так схватился за крошечный оплот веры, что позабыл про все другие обстоятельства. Он хотел бежать на самолет, лететь в этот неизвестный Эниф, ползти туда, ловить попутные машины…

Но он так не ожидал подобного тревожного известия, что оставался недвижен. А душа его раскалывалась от недопустимой радости и нависшего горя. И только когда смех, похожий на юный смех Торесена, отдалённо прозвучал откуда‑то с нижнего этажа, Артур серьёзно задумался, не сходит ли он с ума.

Пытаясь оправиться от негодования, он вспомнил, что это страшное и одновременно обнадёживающее послание доставил некий особенный гость… Что ж, пора бы с ним познакомиться!

 

Даниэль

 

Когда безымянный удалился из кабинета господина Велиара, то энергично и без промедлений направился в парадную залу, где был оставлен внук Артура. Под наследником знатной династии, принцем голубых кровей и представителем древнего рода подразумевался человек довольно примечательный. Но выделяла его, прежде всего, не приверженность к привилегированной фамилии.

В парадной зале полукруглая и огромная лестница в два крыла ослепляла снежным мрамором. С головокружительно высокого потолка прохладно серебрились переливы рогатой люстры с водопадами из горного хрусталя. Пространство сравнимо с облаком из‑за обилия белого цвета, выполированных до глянца поверхностей и лёгкой ажурности на винтажной мебели. Даже в кремовый атлас софы, пуфов и кресел, казалось, вплетены блестящие нити.

Сияющее великолепие парадной залы отразилось в ядрено‑розовом пузыре жвачки, который медленно, но до огромных размеров надувал внук Артура. Пузырь лопнул, и последовало оглушительное, громовое эхо, от чего гостю стало крайне волнительно. Он вытащил жвачку изо рта и не знал, что с ней делать. А заслышав шаги на верхнем этаже, и вовсе растерялся и прилепил её под сиденье софы, на которой скромно располагался.