Midian
– Решил проследовать за Кертом, чей маршрут завершился у ворот дома Андерса… Хотел убедиться в том, что наш охранник на вражеской стороне. И я убедился. За своевольную дерзость один из пажей Вуна решил мне воздать. Этот человек – обычный таксист. Надеюсь, сев в твою машину, я не подпишусь на очередное приключение.
Даниэль рассмеялся. Рейн позволил себе слабо улыбнуться. Они преодолели мост через Лету. По совету Авилона, его спаситель сокращал путь по дороге, отделённой линией жилых построек, а далее была набережная Леты. Авилон проговорил в неловкости:
– Что я тебе после этого буду должен?
– Ничего.
– Сочтёмся на взаимовыгоде.
– Нет. Ненавижу это слово! Сочтёмся на взаимоотдаче. Я ничего не прошу.
– А если бы мы были незнакомы, то ты остановился бы?
– Да, – ответил Даниэль без заминок.
– Чистая душа. Тяжело тебе будет, – произнёс Рейн и стал печален. Они молчали какое‑то время. И Авилон проронил как бы невзначай:
– Твоя благая энергия нужна «Лимбу»!
Дани разразился смехом на его милую предсказуемость:
– Дельное предложение, но для начала надо устроиться на работу, чтоб не жить на иждивении в огромном доме моего почтенного родственника! Знаешь, сколько мне штрафов придет за превышение скорости?
– А кто этот твой «почтенный родственник»?
На дороге вырос незадачливый пешеход, и Дани с визгом колёс остановился за полметра от него. Человек тот был обескуражен, словно он видел нечто потустороннее, невероятное для людского ока. Он держал небольшую папку. Та выскользнула на землю, раскрывшись и обнажив сокрытое: рисунки и различные наброски, что беспорядочно рассыпались вокруг. Но безумец не отреагировал на потерю и бегом скрылся в подъезде жилого дома, напротив которого – разрушенные урны для цветов, пустые качели и тонкие яблони.
– Самоубийца чёртов! – крикнул Даниэль возмущённо. И надавил на гашетку.
– Кажется, ещё он и художник чёртов. Все его картины разметало по асфальту…
Дани резко свернул на обочину, поставил машину на аварийный сигнал и без промедлений вышел. Через полминуты он прибежал обратно с той злополучной папкой и охапкой мятых рисунков. Он кинул находку на заднее сидение, и они поехали дальше. Авилон нахмурил брови:
– Зачем тебе эта мазня местного сумасшедшего? Понимаю, ты подобрал меня. Но зачем подбирать ещё всякое дерьмо? Ты вошёл во вкус?
– Я как‑то импульсивно… Может, потом отдам. Странно это… – ответил Дани.
К тому моменту синий шарф у раны Авилона стал почти чёрным, насквозь пропитавшись кровью. Воздух сгущался мерклыми тонами. Темнота была уже близка.
Лилии
Окна в замке Эсфирь зажглись огромными ужасающими янтарями. В них – огни, от которых не исходило тепла.
Артуру сдавило сердце, когда он обнаружил из гостиной, что логово Королевы ожило. Синдри обратился к нему услужливо:
– Присядь… Сейчас ты выглядишь неважно. Попросить Вильгельма приготовить тебе чай?
– Да, пожалуй, – и он сделал попытку улыбнуться.
В замок, по велению Вуна, съехался «легион» на обещанный праздник. Их не смутила столь неожиданная и зловещая локация. Ведь Андерс как мудрый предводитель и отец знает всё об их благе. Там, в огромнейшей зале были накрыты столы, приготовлены самые изысканные угощения. Посередине – широкая река бархатной дорожки. Она ровно стелилась от самих дверей до пустующего трона на возвышенности. Все шутили, без разбора улыбались друг другу, а Андерс прохаживался непринуждённо меж кукол со стеклянными глазами, заводил приятные разговоры, обменивался рукопожатиями, гладил по голове маленьких детей, которых матери держали на руках. Матери! Если бы кто‑то из них точно знал, что их повзрослевшие чада потом будут противиться Андерсу, так предпочли бы лучше произвести на свет гнездо ехидн. Или они жестоко избавились бы от своих отпрысков, если бы приказал Андерс. А он бы приказал.
А пока – он велел веселиться, радоваться, торжествовать. Это же праздник: собрались избранные мужи и жёны человеческие, проповедующие истину, славящие Мессию, перечитавшие много раз его книгу и услышавшие сотни его проповедей. Вокруг всё искрится от счастья, расплывается радугами, озаряется ясным светом. Когда тот проникал сквозь стрельчатые окна на улицу, то разверзался янтарными столпами. В них – лёд лезвия, что предательски проскальзывает под ребро инакомыслящего. В них – тень сумрачного пламени.
Вун попросил тишины, встал на возвышенность рядом с троном. Гости поняли, что он хочет произнести речь, посему присмирели, устремив ликующие и трепетные взгляды на него.
Громким, отчётливым и приятнейшим голосом, с милейшей улыбкой он озвучил смертный приговор:
«Братья и сёстры, сегодня наш день! День триумфа и победы над ложью, над притворством религий, что ведут в пропасть. В мракобесии заблуждений, знайте, мы – истина, мы – будущее и свет. Сегодня к вам снизойдёт бог, к которому я, ваш спаситель, готовил вас. Вы этого удостоены!»
В толпе послышались шёпоты. Через короткое время прозвучал скрип петель двустворчатой тяжелой двери. Напряжение заставило каждого затаить дыхание. Люди разошлись по сторонам, оставив прямую дорогу к трону свободной.
Бог. Настоящий. Он вот‑вот снизойдёт.
И тут произошло то, что заставило их упасть на колени, а некоторых и склониться ниц, точно некая сила подкосила их тела. Ожидание завершилось экстатическим преклонением, поскольку в залу вошла Эсфирь. Одним появлением она заставила толпу в сладострастном исступлении тянуть к себе руки и причитать, заливаясь слезами восхищения, ужасающего своей клокочущей страстностью. Единый взгляд на неё навсегда их ослепил.
Эсфирь возложила свою правую руку на подлокотник трона, на пальце её алел перстень. И все пришедшие поднялись с колен, по приказу Андерса, чтоб поочерёдно подойти и поцеловать ледяной камень, в сердцевине которого вспыхивали кровавые блески. На протяжении всего действа Эсфирь горделиво и монолитно восседала без движения, не моргнув нежнейшими веками, а мимо неё всё проносились тени, которые прикладывались к священному рубину. Так они бесповоротно признавали её своим единственным божеством, вручали Эсфирь права на сердце и волю. Среди них были отец и мать Рейна Авилона.
Дети кричали и рыдали. Чтоб они не мешали, Андерс увёл их в одну из комнат, что запер на ключ. Родители не противились: им было всё равно. Они будто и не слышали надрывного плача страха и беззащитности.
