Midian

Тут я сделал то, чего сам от себя не ожидал. Я сел перед ним на корточки, отложил его тарелку, которую он держал на коленях. Между пальцев у него остался только небольшой кусочек. И я сказал ему, прямо глядя в глаза (у него они так и наливались ядом): «Послушай, Фил. Мы с тобой взрослые и серьёзные люди. Я думаю, ты хочешь узнать кое‑что важное. Ну, молчание – знак согласия. Ты знаешь, что были такие места, как концентрационные лагеря? Туда свозились люди, которые считались носителями дурной крови и неугодными для власти. Среди них были мальчики и девочки твоего возраста. Такие, как ты, малыш. С ними со всеми очень жестоко обращались, заставляли сверх меры работать. Они были истощены голодом и горем так, что выглядели скелетами, обтянутыми кожей. Их травили газом в специальных камерах, а потом тела сжигали в огромных печах. Вокруг был запах горящей плоти, а ещё живые заключённые приходили в исступление, от того что им казалось, что это пахнет хлебом. Они были голодны настолько, что требовали хлеба, а сами не знали, как страшно ошибаются. Они не стали бы называть еду мерзостью. Верно? Ну, киваешь, значит, согласен. Надо просто ценить то, что ты имеешь сейчас. И мы уже завтра можем быть на их месте в этом неустойчивом мире. Приятного аппетита».

Он смотрел на меня круглыми глазами, а потом медленно дрожащей ручонкой подтянул ко рту кусочек мяса и прожевал его, не отводя взгляда. Берг не нашёл книги, но обнаружил другую занимательную деталь: сын, этот баловень и любитель устраивать истерики, благополучно уплёл свой обед. Аминь.

Фил был крайне желанным ребёнком. По крайней мере, для отца. Мама семью бросила. Арне берёг его, всюду потакал. Ох уж эта чрезмерная любовь! Всякий раз, как нам в ближайший месяц приходилось втроём пересекаться, случайно или запланировано, мальчик прятал от меня глаза и вёл себя как нельзя лучше. Это заметил Берг. Он сказал: «Дани, ты благотворно влияешь на моего сына. Мне тяжело его растить, признаюсь. Он не получает должного внимания, поскольку у меня много работы. Он ведёт себя некрасиво. Я с этим ничего не поделаю. Избаловал… Но в твоём обществе он точно преображается. Он спрашивает про тебя иногда. Могу я тебя попросить с ним проводить время? Ну, гулять, ходить в кино. Ему нужен друг. Из‑за его характера с ним не хотят общаться сверстники. Я буду платить, я замолвлю за тебя слово во время сессии, если хочешь…» А я хотел!

Итак. Дело было начато. Сначала Фил меня специально раздражал своей капризностью и нытьём. Он невинно издевался. Потом я начал бесить его в ответ. Филипп начал со мной считаться. Потом он стал открываться мне. Я много уделял ему времени. Мы были в походе, ездили на велосипедах в горы, плакали, смеялись, ругались, читали, обижались, мирились.

И да! Он изменился в лучшую сторону. Жаль, что через эти полгода Арне был вынужден уехать в другое место по причине повышения. Получается, прошёл уже год после нашей с Филиппом первой встречи. Я точно знал, что жёлтые цветы в парке будут расти, и их своевольно не уничтожит хмурый мальчик. И когда я вновь шёл по парку и видел живые яркие одуванчики, то я осознал, чего же мне недоставало…

Даниэль завершил рассказ. За это время в гостиной стало темнее: только кое‑где оставались горящие свечи. Артур сидел в глубокой задумчивости. В потёмках с новой волной жара раздалось рассуждение Дани:

– Так какой же я «господин Даниэль»? Если бы я считал себя таковым, то ничего бы не дал Филиппу. А я не хочу орденов и почестей. Мне всегда были безразличны ранги и привилегии. Лучше уж искать потерянную деталь конструктора вместе с Филом, залезая под диван, а потом видеть, как он улыбается. Потому что ты помог этому забытому и по‑своему несчастному ребенку! Потому что он любит тебя. Потому что он доверяет тебе.

– Быть может, у многих живёт где‑то внутри такой бедный и покинутый ребёнок, – утвердительно покачал головой Артур.

– Тогда можно самому стать себе воспитателем. Потом выбросить палку и стать добрее, высаживая оранжереи… И эта история далеко не о цветах, – тихо, но твёрдо заключил Даниэль. Он хотел продолжить повествовать и рассуждать о чём‑то далее, а Артур готов был с упоением внимать…

Неожиданно Вильгельм пришёл снова, чтобы волнительно оповестить, переводя дыхание:

– Господин Велиар! Там… там он приехал!

Когда слуга произносил местоимение «он», то сделал лицо брезгливым до недопустимого. Этого не виделось, это можно было ощутить.

– Как? Он же не должен был!.. – оторопел Артур.

Даниэля весьма заинтересовало, кто же скрывался за этим местоимением…

 

Кристиан

 

И именно сейчас следует покинуть особняк Велиаров и пределы Мидиана, поскольку существует ещё одна немаловажная персона – Кристиан де Снор.

Он жил достаточно далеко от Мидиана, в городке, типичное описание коего можно было услышать в рассказе Даниэля. Может, это тот самый, где наследник Артура получал высшее образование, или же другой – значения не имеет. Это лишь крупица из массы оскудело скучных мест. И в каждом подобном городке есть парк с улыбками ярко‑жёлтых одуванчиков, что точно монеты раскиданы по блёклой траве. Но ноябрь уже успел собрать редкие остатки света и тепла в свою казну.

Лик мрачной природы в клетке слепых фасадов домов, её нищенское убранство Кристиан де Снор предпочёл бы благоуханным садам Семирамиды и Эдемовым кущам. Его эстетическое чувство было не только своеобразным, но еще и превосходно развитым. Ведь он – художник.

Все двадцать четыре года своей жизни он провёл здесь, но в глубине его трепетало желание закрепиться в совершенно ином месте. У него был город Мечты, куда он с радостью бы отправился, чтобы там уединённо творить. Слова «уединённо» и «творить» отлично характеризуют его натуру. Частица «бы» отражает его положение. Под ней подразумевается условность его переезда: у него не имелось таких денег, чтобы обеспечить себе благополучную жизнь в новом городе. Да, в слове «художник» есть одна примечательная деталь в первых четырёх буквах. Де Снор откладывал накопления, что из‑за медленного продвижения казалось безнадёжным.

Но безнадёга ему, бледному и утончённому, шла. Его светло‑русые прямые волосы, чуть доходящие до плеч, как правило, всегда зачёсаны назад, посредством чего открывался покатый и высокий лоб. Брови же были контрастно‑тёмными. Изящной продолговатости придерживались и узкий нос, и сдержанные линии губ. Его рот в уголках запечатлел честолюбие. Очертания нижней части лица – тверды, но подчиняются холодной тонкости. Большие глаза обладали светло‑карим цветом, что делало их в полумраке совершенно тёмными, а при ярком освещении в них различалась зелена. Они смотрели на окружающий мир с затаённостью и упорным безразличием. Когда же он увлечённо писал картины, то взгляд отражал каждый самозабвенный полёт кисти. Она была то ювелирно сосредоточена на мельчайших деталях, то экспрессивно быстра.

На его работах присутствовал и замысловатый сюрреализм, и упадок, точно перекочевавший из поэзии Бодлера – идейного вдохновителя де Снора. На холстах он создавал феерии, в которых царствовал сумрак, ощущалась внутренняя надломленность и драматичность силуэтов, зияла опустошённость, кровоточил эротизм, горчила полынь. Это всё – его абсентные видения в опиумном чаду. Но он предпочитал пить только красное вино, а курить дорогие крепкие сигареты, пользуясь мундштуком, что придавало ему пущей рафинированности.