Охота на мышку

– Поклянись!

– Клянусь.

– А что мне сделать, чтобы ты навсегда от меня отстал?!

– Пригласить в гости, когда у тебя дома никого не будет.

– Ты точно ненормальный, если думаешь, что это когда‑нибудь произойдёт. У тебя с головой не в порядке!

– Неужели я настолько плох?

– Хм, давай подумаем. Сначала ты мне хамил прямо на уроке, потом украл мой телефон, потом ты его вернул, но украл мои фотографии, чтобы шантажировать меня ими, сейчас ты насильно лапаешь меня в подъезде… Да, черт возьми, ты очень плох! Ты ужасен!

Смеюсь.

– Ты ведь можешь на меня повлиять, Мышь.

– Интересно, как?!

– Один поцелуй, и я стану шёлковым мальчиком. Чем больше будешь целовать, тем меньше я буду тебя доставать. Договорились?

– Ты сумасшедший…

– Лично я могу здесь всю ночь с тобой стоять. Мне нравится.

Обнимаю её крепче, зарываясь носом в охренительно пахнущие волосы.

– Хорошо, хорошо! – дёргается в моих руках Мышь. – Один поцелуй в щеку, и ты от меня отстаёшь!

– На сегодня.

– Навсегда!

– Навсегда не получится.

– Тогда хотя бы фотографии мои удали!

– Неа.

Отчаянно стонет, закинув голову вверх.

Смотрю на её губы, борясь с диким желанием снова впиться в них.

– Целуй, Мышка. У тебя нет вариантов. Торг неуместен. Сопротивление бесполезно.

Смотрит обиженно. Часто дышит. Но встаёт на носочки и тянется к моей щеке. Я любезно наклоняюсь и подставляю её ей.

Касается губами осторожно. Тихонько чмокает. И от щеки по всему моему телу разливается офигенно приятная истома. Я зажмуриваюсь и улыбаюсь шире:

– Ка‑а‑айф… Хочу ещё.

Сам прижимаюсь щекой к её губам. Она отворачивается.

– Нет, я уже поцеловала, ты же обещал…

– Ну что тебе, жалко? Ещё один разочек?

И она целует снова! Так же робко и осторожно. И снова по венам течёт расплавленное тепло…

– Ещё…

– Нет, всё, хватит!

– Ну пожалуйста…

– Нет!

Обхватываю пальцами Мышкин подбородок и прижимаюсь к губам, так же нежно, как мгновение назад она к моей щеке.

И мне тут же прилетает звонкая плюха. Отшатываюсь назад, смеясь.

– Какой ты мерзкий обманщик! Я так и знала, что нельзя тебе доверять! Ты обещал! Врун! Трепло!

Отталкивает, пока я ржу, сбегает из‑под лестницы, несётся вверх по ней.

Я прислоняюсь спиной к стене и слушаю её шаги. Не могу перестать лыбиться, из‑за чего прокушенная Мышкой губа снова начинает кровить.

Слышу, как наверху хлопает дверь. Ну всё, она дома. Мышка в норке. Значит, третий этаж…

Слизываю кровь с губы, прикрываю глаза, улыбаюсь. Я нравлюсь тебе, Танечка. Как бы ты ни брыкалась, это чувствуется. И ты мне нравишься. Очень.

Кто знает, может, это всё надолго…

А твоего пи*ора на мерине мы как‑нибудь нейтрализуем.

Выхожу на улицу, там всё ещё адски холодно. Но мне теперь на это пох*й. И даже от необходимости идти домой уже не так выворачивает. Мышкины поцелуи забрались под кожу и греют. Кайф.

Втыкаю наушники и шагаю, хрустя кроссами по снегу. Красивые улицы центра постепенно сменяют мрачные закоулки моего района. Но сегодня мне на это насрать. У меня шикарная новая игрушка. Всё остальное отходит на задний план.

Захожу в подъезд, поднимаюсь на второй этаж, включаю фонарик на телефоне, потому что не видно ни черта. Кто‑то опять спи*дил лампы. Руки бы поотрывать.

Нахожу в темноте свою дверь, прислушиваюсь. Вроде тихо. Вставляю в скважину ключ, проворачиваю, захожу.

В нос бьёт запах перегара, чужого тошнотворного пота и грязных носков. Значит, она снова не одна. Интересно, кто на этот раз?

Стягиваю куртку, разуваюсь, включаю в кухне свет. На столе пустая бутылка из‑под дешёвой водки, грязные тарелки с размазанными по ним остатками салатов. Которые тоже источают мерзкий запах. Видимо, уже успели прокиснуть. Меня тянет блевать.

Захожу в комнату, не включая свет. Эта шлюха голая, вырубилась верхом на каком‑то мужике. Блять. Хочется уе*ать ей. Подойти и свернуть шею. Отсидеть потом лет десять‑пятнадцать, но только не видеть больше никогда её голой на чьём‑то вонючем члене.

Врубаю свет. Они морщатся, перекатываются, пряча морды в подушки, но не просыпаются.

– Подъем! – рявкаю я.

Мать шевелится, кое‑как перемещается в сидячее положение, светя своими обвисшими сиськами. Потом наконец соображает, что не мешало бы прикрыться.

– Ой, Толя, оденься, Серёжа пришёл. А ты чего так рано сегодня? – едва ворочая языком, спрашивает она меня.

Рано, блять. Двенадцать ночи.

– Толя, оделся и съ*бался нах*й отсюда, – понизив голос, чтобы не слышали соседи, цежу я. Стены у нас картонные.

Толя оказывается огромной жирной тушей. Поднимается, как гора, на материном разложенном диване, щурится, разглядывая меня. Чешет свои волосатые яйца.

Отвратительный, с заплывшей рожей, воняет на всю квартиру, как ей не противно с таким?*

– Это твой отпрыск, что ли? Чё борзый такой? – басит это чмо.

Начинаю закипать:

– Ты в курсе, что она замужем? Оделся и пошёл нах*уй отсюда, я сказал!