Пока не пришла Судьба

– Сэр, этот корабль ставит паруса! – прокричали с марс‑площадки.

– На них есть герб?

– Кажется, да, сэр!

– Какой?!

– Не видно…

– Да провались оно всё! – капитан с размаху хлопнул ладонью по фальшборту возле кормового фонаря. – Мы должны увидеть герб… Или они будут преследовать?..

Несколькими годами ранее

558 год в. а.

 

I

 

1

 

Широкая полоса покрытой утрамбованным серо‑коричневым гравием, мощёной по центру дороги тянулась через цветущую яркой, почти кислотной зеленью равнину. Поля, местами чуть поднимающиеся отлогими и длинными холмами, аккуратно прорезанные дорогами и изгородями, молча и неподвижно дышали ещё свежей после утренней росы бархатной щёткой хлебов и кормовых. В одной стороне пастух вяло и беззвучно щёлкал хлыстом, погоняя жадное до хрустящего травяного сока стадо, в другой стояла, в окружении нескольких домов и плодового сада, мельница с застывшими лопастями, обгорающая на солнце.

На большой дороге жило движение: крестьянские повозки, запряжённые где волами, а где и лошадьми – как сравнительно тощими, так и весьма тучными – жались к обочинам, пропуская по центру кареты и спешащих всадников, бивших лошадей по бокам ногами в сапогах с отсвечивающими шпорами. В одном месте рабочие чинили дорогу, поправляя покрытие, которое страдало как от быстрой езды, так и от тяжести крестьянских повозок. Конечно, дороги, входившие в сеть Вечных Шоссе, были построены основательно, но всё‑таки и их обочины требовали ремонта, часто касавшегося таких повреждений, которые бы и не были заметны ненамётанному глазу. Однако, потому и важно было чинить вовремя малейшие поломки, угрожавшие, иначе, усугубиться. Так вот даже этим бесценным в своём труде рабочим приходилось бросаться в сторону, когда мимо пролетал на курьерской скорости очередной некто, чья блестящая потом лошадь выбивала копытами искры гравия из покрытия (не ехать же, в самом деле, по мощёному, стирая подковы!).

Однако, не все из тех, кто мог позволить себе скакать по центру шоссе, были в то утро так бешены и нетерпеливы. Шагом – даже как будто излишне неторопливым – ехал не слишком большой, но впечатляюще выделяющийся караван карет и крытых фургонов с всадниками во главе, по бокам и в хвосте. Впереди всех на беспокойном вороном коне с богатой сбруей – сравнительно молодой черноволосый аристократ весь в белых одеждах с длинным плащом, застёгнутым пряжкой в виде золотой пятиконечной звезды, кстати, перевёрнутой, с наконечниками копий, торчавшими из её внутренних углов. Он держался в седле прямо, чуть расслабленно, мягковато; неторопливо оглядывался по сторонам, едва‑едва поворачивая гордо поднятую голову и чему‑то еле‑еле улыбаясь почти одними только глазами. Одежды его – даже сапоги! – были настолько белыми, что практически нельзя было поверить в их реальность: либо он то и дело чистился и переодевался, либо всё то – мираж.

Кортеж всюду сопровождали взгляды, источавшие то восторг, то – чаще – смущённое смирение, а иначе – смесь того и другого. Всадник в белом иногда кивал в ответ кланяющимся и машущим беретами людям, свита же его, кажется, была безучастна. Вдруг он остановился и, глядя куда‑то вдаль, поднял руку.

– Стоять! Сеньор Мольтанни приказал остановиться! – пронеслось вдоль процессии; лошади вразнобой цокнули подковами и стали.

Едва только это произошло, и всадник в белом развернул коня к головной карете, как открылась её левая дверца, и оттуда с криками и какими‑то полупристойно‑неуместными движениями выскочила девочка.

– Там птицы! Там птицы! – закричала она, бегом устремляясь к обочине.

– Альмитта! Ну‑ка стой! – всадник в белом подскакал и перегородил ей дорогу. – Какие птицы?

– А! Мне не видно! – продолжала она кричать, подпрыгивая и обегая лошадь.

Всадник безнадёжно выдохнул и соскочил с коня, придержав девочку за плечи:

– Альмитта, если я приказал остановиться, это не значит, что нужно сразу бросаться вон из кареты. Что за птицы?

Девочка показала рукой в сторону поля слева от дороги, над которым кружилась стайка каких‑то птичек, то и дело снижавшихся, но тут же смешно и нелепо шарахавшихся в стороны от костлявых метёлок одетых в лохмотья пугал.

– Какие они… дурацкие, правда, брат? – сказала девочка то ли по адресу птиц, то ли по адресу пугал и, завидев, как вышеописанное действо повторилось в очередной раз, звонко рассмеялась.

– Я возьму её к себе в седло! – крикнул молодой человек кому‑то в карете и, помогая взобраться Альмитте и поднимаясь сам, добавил: – Ты не в ту сторону смотришь. Туда надо смотреть, – договорил он, заворачивая лошадь и кивая перед собой.

– Ах!.. – округлила глаза девочка.

– Вези её осторожно, Альциано, – раздался из глубины экипажа усталый женский голос.

Всадник улыбнулся, поехал вперёд, придерживая свою пассажирку, и процессия тронулась вслед за ним.

– Как тебе? Нравится? – спрашивал он у девочки.

– А… Это что, столица? – переспрашивала она, изумлённо оборачиваясь.

Альциано смеялся:

– Нет уж! Столица стоит на берегу моря, нам ещё долго до неё ползти, – потрепал Альмитту по голове, – Но здесь мы остановимся на день или два. Это всего лишь Хайспаунт.

– Пятиконечный Узел… – пробормотала девочка.

– Да… – с нотками чуть пренебрежительного безразличия ответил он. – Так этот город называют.

Картинка, открывавшаяся глазу по ходу дороги и несколько вправо, а дальше уходящая уже и в горизонт, была в самом деле впечатляющей. Зелёная равнина вдруг вырастала огромным городом. Сначала шли, куда можно было достать глазом, пригороды, в которые процессия уже фактически въезжала (хотя как можно было тут понять, где уже город, а где – ещё нет?); дальше – сам Хайспаунт, называемый Пятиконечным Узлом за то, что здесь сходилось пять дорог системы Вечных Шоссе: одна шла из Маунрура и, ещё дальше, Фейрэнда, что на западе; другая вела на север, в Холодную Страну; третья – на восток, вплоть до Дельта; четвёртая шла к столице и была единственной, мощёной во всю ширину; а по пятой, соединявшей южную часть Западных Равнин с Хайспаунтом, ехали сейчас наши герои.