Полицейский

– Ну что, доктор? – Он обращался к Брыкину, подчеркнуто игнорируя Бахтина.

– Что вы имеете в виду?

– Причина смерти.

– Извольте взглянуть.

– Ваше мнение?

– Убит из неизвестного огнестрельного оружия, предположительно из нагана или браунинга.

– Как вы сделали вывод?

«Господи, какой непроходимый дурак, – подумал Бахтин, – неужели опять придется работать с этим напыщенным идиотом».

А тем временем Литвин коротким свистком вызвал дворника. Тот подбежал, топая сапогами.

– Слушаю, ваше благородие.

– Пятое окно в последнем ряду видишь?

– Так точно.

– Кто там проживает?

– Так что господин Гензелли.

– Кто?

– Гензелли, ваше благородие, из цирка господин. Он в цирке «Модерн» на Кронверкском проспекте служил.

– Служил?

– Так точно, теперь он вроде как пострадавший инвалид. С крыши упал.

– Он в каком нумере проживает?

– В шестнадцатом.

– А зовут его как?

– Как обычно, Трушкин Егор Степанович, а Жорж Гензелли это вроде…

– Понятно. – Литвин пошел к подъезду.

– Вас сопроводить? – крикнул в спину дворник. Литвин не ответил и скрылся в парадном. То, что у дома другой владелец, чувствовалось сразу. Лестница была чистой, перила целые, крашеные, двери сияли медью заклепок и ручек.

Литвин был человеком молодым, регулярно посещал занятия гимнастического кружка, где истово обучался английскому боксу, к которому его приохотил Бахтин, поэтому взбежать до последнего этажа ему ничего не стоило. Ему оставался всего один пролет, и тут Литвин услышал какой‑то странный скрип и услышал песенку, которую пел кто‑то тихо‑тихо. Литвин поднялся и увидел человека, сидящего в коляске и натирающего тряпкой дверную ручку.

– Добрый день. – Литвин приподнял котелок.

– Мое почтение, – весело улыбнулся человек в коляске.

– Вы господин Гензелли? – Литвин специально назвал псевдоним, зная, что его собеседнику это будет приятно.

– Это я. Но лучше зовите меня Егор Степанович. С кем имею честь?

– Я из сыскной полиции. – Литвин показал значок.

– Вот это встреча. Впрочем, так и должно было быть.

– Почему?

– Сейчас узнаете. Прошу. – Трушкин распахнул дверь.

Стены коридора были завешаны фотографиями. Виды Петербурга плотно, рамка к рамке, висели на стенах. Особенно много было крыш, шпилей, маковок церквей, солнца, поднимающегося над городом. Некоторые виды Литвин узнавал, ему попадались открытки с этими фотографиями, что‑то он встречал в журналах.

– Ушел из цирка, – хозяин проехал на колясочке в комнату, – и вот увлечение свое в профессию обратил.

Вслед за Егором Степановичем Литвин вошел в небольшую комнату, которая, видимо, была гостиной. Со стен на него смотрели глаза. Десятки лиц – мужских, детских, женских – улыбались или хмурились, или печалились на фотографиях. Литвина поразило своей красотой особенно одно женское лицо, но самое удивительное, что оно было ему откуда‑то знакомо. Фотографу удивительно точно удалось передать ясные глаза, нимб пушистых волос. Литвин подошел ближе. Конечно, это же фотография актрисы Поливицкой. Еще реалистом Орест Литвин бегал на ее спектакли в Киеве. И он вспомнил киевский вечер, фонари у входа в театр, желтые пятна света на пушистых сугробах, высокая, ясноглазая женщина, садящаяся в легкие санки. Господи, всего несколько лет прошло, а кажется, как давно это было…

– Узнали? – ворвался в воспоминания голос хозяина. – Поливицкая.

– Она. Великая актриса. Покорительница юга России. У нее в Киеве ангажемент был, а мы там представляли в шапито. Вот она и согласилась позировать мне для портрета.

– А я ваши пейзажи и портреты встречал, – сказал Литвин, – в журналах, на открытках.

– Весьма польщен. Так вы, видимо, ко мне по поводу человека на крыше. Я как знал, пластинки эти проявил и напечатал. Минутку.

Егор Степанович выехал из комнаты, оставив Литвина наедине с фотографиями. Он снова подошел к портрету актрисы. И снова вспомнил Киев, дом на Лукьяновке, библиотеку Идзиковского на Крещатике, старый забытый парк «Кинь грусть», принадлежащий киевскому меценату Кульженко. Он был всегда закрыт. Но Литвин знал сторожа, и тот пускал его.

После последнего экзамена в реальном они пошли в кабачок на Владимирском спуске, нарушив тем самым строжайшую инструкцию Министерства просвещения. За посещение питейных заведений ученикам гимназий и реальных училищ полагался «волчий билет». На более доступном языке это означало исключение без права поступления в любое учебное заведение Российской империи. В кабачке их случайно увидел инспектор училища, человек чудовищно злой. Их было трое. Вместо аттестата они получили формуляр, то есть «волчий билет». С ним не принимали даже в пехотное училище. Всё. Двое его друзей уехали учиться за границу, у их родителей были средства, а он пошел в полицию. Вот и вся история.

В коридоре заскрипели колеса коляски, в комнату въехал хозяин.

– Ну вот, смотрите. – Он положил на стол сырые отпечатки. – Вот, – Егор Степанович аккуратно разгладил один.

И Литвин увидел человека, эжектирующего гильзы из барабана револьвера. Снимок был сделан настолько искусно, что была видна цепочка падающих гильз.

– Вот это да, – восторженно сказал Литвин, – а крупнее?..

– А вы этот посмотрите.

С влажного отпечатка на Литвина смотрело незнакомое лицо. Литвин взял отпечаток, вгляделся внимательно. Нет. Он никогда не видел этого человека.

А тем временем в квартире убитого закончили писать протокол. Акулов диктовал его судебному канцеляристу, играя голосом, словно был не на происшествии, а на подмостках любительского театра.

– Предполагаю, – звучно произнес в заключение Акулов, – настоящее убийство совершено на почве ревности, так как преступник в квартире оставил нетронутыми все ценные вещи. Финита.