Поломанный шкаф и немного магии

В раковине накопилась целая гора посуды. Эрни ополоснул её и нажал одну из кнопок на панели гарнитура. Столешница разверзлась и на столе появилась современная посудомоечная машина. Когда Эрни включил машину, Нина ненадолго открыла глаза. «Видеть ее не могу», – хрипло сказала она таким же больным голосом и снова уснула, подсунув руки под грудь ворона.

 

Когда она открыла глаза в следующий раз, Эрни уже успел достать вымытую посуду и спрятать «страшную» машину обратно под столешницу.

– Хочу чай с тремя ложками сахара. – Голос был по‑прежнему хриплым, но более высоким и живым.

Нина села за стол и потерла руками виски, уперев локти в столешницу.

– Что у вас тут стряслось? – она медленно и тяжело повернула голову, так, как будто у нее сильно болела шея, обвела уставшим, почти безразличным взглядом комнату, немного нахмурилась, разглядывая танк, торчащий из шкафа, и снова стала тереть виски пальцами, уставившись в какую‑то точку стены над плитой.

– Мы немного… Э‑э‑э… обновили интерьер. Вроде того. Ну… и… Ты же знаешь Тома – он любит всякие там исторические… Э‑э… артефакты.

– А. Вот оно что. Артефакты – это неплохое объяснение, конечно.

– Ладно, знаешь, что: Тома сегодня не будет, можешь остаться у нас. Я позвоню твоим, скажу, где ты, идёт?

– Можешь не беспокоиться, они даже не заметят. – отрезала Нина.

– Я всё‑таки позвоню.

В ответ на объяснения Эрни мать Нины раздражённо прошипела: «Что вы меня дёргаете со своими дурацкими уроками?! Я, вообще‑то, работаю!» – и бросила трубку.

– Ну и что она сказала?

– Сказала, что желает тебе спокойной ночи. – топорно соврал Эрни.

– Если она сказала именно это, то в том лесу, который я наблюдаю из этого по меньшей мере странного окна, умер довольно крупный зверь. Кстати, где мы вообще находимся?

– Как сказал бы Том: в точке совмещения двух систем пространства и что‑то вроде… Э‑э… «яснее не скажешь».

Эрни пожал плечами и беспомощно развел руки в стороны, выдавливая из себя самую невинную и обаятельную улыбку, на которую только он был способен.

Нина вопросительно подняла брови, не отрывая пальцы от висков.

Эрни продолжал, по‑прежнему изо всех сил стараясь изображать лицом «святую невинность»:

– У Тома был дядя, и он оставил ему домик в лесу. И‑и‑и… Чтобы не ездить туда постоянно… Это неблизко, понимаешь… Том как бы… совместил этот домик и свою городскую квартиру…

– Совместил? Ты так это называешь? Как такое вообще может быть? Это что, магия?!

– Ну, вообще‑то, вроде того… Том, он, понимаешь, не совсем обычный человек.

Нина запустила руки в волосы, потом решительно встала и стала ходить туда‑сюда по комнате, быстро разговаривая и интенсивно жестикулируя.

– Я должна была догадаться: эта борода и ворон, перстень с камнем… и вообще…

– Нет‑нет, борода и даже ворон тут совсем ни при чём, а кольцо подарил один из учеников, ты же знаешь, Том часто дружит с теми, кого учил в школе.

– А, прости. Я просто не понимаю всего этого.

– Знаешь, я тоже не понимаю всего. Просто мы с Томом – семья: он принял меня в свой мир, а я принимаю его мир как свой.

Нина молча смотрела за окно, скрестив на груди руки и немного наклонив голову на бок. Прямо как Мистер По, когда в его маленькой голове шла напряжённая работа, когда он переваривал новую информацию и пытался «вынести вердикт».

Эрни ожидал вердикта от Нины, но она, видимо, была чересчур уставшей для этого.

Она молча стояла ещё какое‑то время. Потом быстро подошла к окну и повернула переключатель. Эрни не успел остановить ее. За окном возникли пальмы и улочка, ведущая к морю. Нина оперлась руками о подоконник и прилипла носом к стеклу, широко раскрыв рот.

– Это… Это ещё где?!

– А… Это… Это в Испании. Там у Тома семья.

– У Тома. Семья. В Испании… Как такое?.. Это шутка? Ты меня разыгрываешь.

– Там живут его жена, дочка и внучка. Ей семь месяцев. А вон и они, только без Даны.

Издалека видны были силуэты Тома и Далии, переходивших дорогу с детской коляской нежно‑розового цвета.

– Ты меня разыгрываешь. Это какие‑то спецэффекты.

Нина открыла дверь пинком и вышла на испанскую улочку.

Эрни вышел за ней и осторожно потянул ее за руку.

– Пойдем‑ка обратно, а то тебя запишут в нелегальные эмигранты.

 

Нина сидела за столом напротив Эрни. Он уже проглотил свою порцию омлета и жадно жевал большой кусок сыра, одновременно делая для них бутерброды. Нина сжимала вилку в одной руке, яростно уперев её ручку в стол, ножом, плотно зажатым в другой, она хладнокровно пилила омлет с грибами, к которому до сих пор не притронулись. Она смотрела в тарелку, нахмурившись.

– Давай, поешь, он вкусный, а то у тебя кости торчат сквозь свитер. – пробурчал Эрни с набитым ртом.

Нина перестала пилить тарелку, уперла нож ручкой в стол, так же как и вилку, и, грозно уставившись на Эрни, заговорила:

– Ты. Мне. Ничего не рассказывал. Полтора. Года! – Её лицо побелело, а голос дрожал.

 

Эрни изо всех сил старался не поддаваться панике и не дать ей понять, что нервничает сейчас не меньше неё самой.

Невозмутимым и бодрым голосом он ответил:

– Ну что ты так злишься? Я же не собираю в подвале атомную бомбу и не устраиваю хакерские атаки… У нас просто маленький танчик времён второй мировой ненадолго застрял между старым шкафом и кроватью.

Нина бросила нож и вилку и рассмеялась во весь голос, как ребенок. Она всегда быстро сменяла гнев на милость, если её рассмешить. А рассмешить её, как правило, было несложно.

Теперь она наконец‑то поест и выпьет свой чай с тремя ложками сахара, и повеселеет ещё немного.

Мистер По тоже выспался и снова проголодался: съел четыре бутерброда с сыром и допивал чай с молоком из огромной оранжевой кружки. А допив чай, потребовал апельсин.

– Ни? На? Апельсин? – когда Эрни поставил на стол перед вороном блюдце с очищенным апельсином, Мистер По задал очень странный вопрос. Эрни впервые слышал от него такое: ворон мог отобрать у Эрни или Тома то, что они ели, но никогда никому не предлагал свою еду.

Нина снова рассмеялась и отломила пару долек.