Причина остаться

Да, лучше мне так и сделать и одновременно напомнить себе обо всех своих мерах предосторожности. Пока я не натворил того, о чем впоследствии буду жалеть.

БИЛЛИ

– Мое уважение, – говорит Седрик, изучая землю вокруг урны, где, конечно же, нет никакой палочки от мороженого. Потому что она у меня в кармане. Потом ему расскажу.

А пока я пытаюсь разобраться со сбивающим с толку чувством невесомости, которое затуманивает голову и отдается в животе. Наша близость только что… Это было прекрасно. И волнующе. Почти как после катания на американских горках: с моим телом творится что‑то, что не в состоянии осмыслить мозг, и из‑за этого все становится тяжело и легко одновременно. В затылке покалывает от тревоги и желания сделать так снова.

– Такому учат на юридическом? – любопытствует он.

– Надо же как‑то с пользой проводить время. – Обуздать эмоции, точно. Это было бы… разумно. – Кстати. А чем полезным занимаешься ты, когда не слоняешься по ступенькам музеев?

– Я ничему не научился на курсе, который бросил, – говорит он, пока мы идем дальше, – и начал новый. Морская биология.

У меня вырывается невольный вздох:

– Звучит здорово.

– Да, так и есть. Мы целый день сидим на пляже, слушаем пение китов и плаваем с дельфинами.

– В реке Мерси, все ясно.

– Именно. А когда потом выныриваем из своих фантазий, препарируем камбал, измеряем водоросли, режем паразитов камбал, измельчаем медуз, чтобы обследовать их на наличие радиоактивных веществ, препарируем паразитов паразитов камбал…

– Потрясающе, на этом остановимся. Я тоже подумывала о морской биологии, но… динозавры бы расстроились, если бы я от них отвернулась. То, что о вас говорят, правда? Вы спасители мира?

Седрик критично смотрит на меня:

– Да ты дерзкая. Естественно, большинство морских биологов – спасители мира.

– А ты – нет?

– Я больше не верю в то, что его можно спасти. – Он выдыхает, и на секунду у меня возникают сомнения, рассуждает он всерьез или дразнит меня. – Но если все‑таки можно, то само собой, я хочу быть в деле.

– Само собой. Где ты учишься? «Джон Мурс»?[1]

Нам приходится еще раз придвинуться ближе друг к другу, так как группа велосипедистов оттесняет нас к краю дорожки. Я прислоняюсь плечом к руке Седрика и представляю, как он сейчас положит ее мне на плечи. Я бы не сказала «нет». Честно говоря, мне даже настолько нравится эта идея, что в животе начинает немного покалывать. Увы, он не обвивает меня ни руками, ни другими частями тела, пусть я и подозреваю, что у него была такая мысль. Он… стесняется? Не уверен? Симпатичный, с чувством юмора и все равно застенчивый? Тогда он вряд ли настоящий, и Ливи отправила ко мне иллюзию. Можно ли снова до него дотронуться, чтобы удостовериться, что он реальный? Например, там, где из‑под одежды выглядывает татуировка?

К сожалению, до сих пор Седрик не казался ни неуверенным, ни застенчивым, скорее наоборот. Маловероятно, что он вдруг таким стал.

– В Ливерпульском университете, – отвечает он, по‑настоящему меня удивив.

– В Ливерпульском? И я ни разу тебя там не видела? – Я что, слепая? – Я там работаю. В «Sweet & Cheesy».

– Ты работаешь в «Sweesy»?

О’кей, место он знает, а если вообразить себе это тело без футболки и джинсовки – да помогут мне Небеса! – то напрашивается объяснение, что он обходит его десятой дорогой, поскольку просто не похож на любителя нашей сладкой или сырной, но всегда пропитанной жиром выпечки. Мужчин вроде него вероятнее всего встретить в фитнес‑студии или салат‑баре. В университете такое вообще есть? Большинству студентов и студенток необходима подпитка нервов в виде жира, сахара и углеводов.

– Я работаю там, потому что зависима от безобразия, которое мы продаем в качестве еды, – серьезно объясняю я. – И из‑за Нанны, моей бабушки.

– Она тоже зависима, и ты снабжаешь ее капкейками?

Слишком поздно я понимаю, что опять загнала себя в угол. Видимо, это связано со стрессом после собеседования, раз я рассказываю ему вещи, которые обычно держу при себе или доверяю только тем людям, которых хорошо знаю. Хоть их и немного. Либо дело в том, что Седрик действительно внимательно слушает и его ответы звучат обдуманно, как будто он правда интересуется мной, а не отмазывается пустыми фразами. Он мог бы мне понравиться, думаю я. По‑настоящему понравиться.

Впрочем, может, на меня потихоньку влияет открытость ливерпульцев, скаузеров. Здесь у всех что в душе, то и на языке, они верят, что лучше говорить слишком много, чем слишком мало, и если я хочу стать одной из них, то, наверно, стоит перестать тщательно подбирать слова, прежде чем их озвучить.

– Нет. Она живет в Бразилии, в Макапе, и все еще думает, что я хожу в университет и добьюсь чего‑то в своей жизни. – Я прикусываю губу, потому что прозвучало так, будто я вру Нанне. – Разумеется, я рассказала ей, что бросила учебу, но у нее деменция, и она постоянно об этом забывает. А если я говорю ей по телефону, что иду в кампус, она радуется и не переживает.

На это он какое‑то время ничего не отвечает, и я жалею о своих словах. Наверное, теперь он все же считает меня лгуньей. Шикарно, Билли. А сейчас еще выложи ему, почему ты на самом деле сбежала из Лондона.

На меня накатывает облегчение, когда мы приближаемся к выходу из парка. Отвлечение действительно пошло мне на пользу, и после нашего длинного разговора я уверена, что могу просто перешагнуть фазу рыданий из‑за несостоявшейся работы и продолжить заниматься своими обычными делами. Тем не менее я по‑прежнему чувствую себя униженной из‑за драконихи. Но главное – я устала.

– Билли, сперва я решил, что твоя подружка просто сумасшедшая, – начинает Седрик. Похоже, он ищет подходящие слова. – Но я рад, что она мне написала и мы все‑таки познакомились. Передай ей, ладно?

В нерешительности я прислоняюсь к автомобильной двери и одной рукой поигрываю ключами в кармане. По его словам не кажется, что он абсолютно разочаровался во мне из‑за того, что я вру своей бабушке. Скорее…

– Да, я тоже так думаю. Хорошо получилось. Может, как‑нибудь…

– Может, пойдем ко мне?

– Сейчас?

– А когда еще?

[1] Имеется в виду Ливерпульский университет им. Джона Мурса.