Псалом бурь и тишины

– Конечно, – сказал царь – и сказал совершенно искренне, потому что сердце не позволяло ему помыслить о каком‑либо ином исходе. Небо расколола пополам ослепительная молния, и после долгого мгновения тишины до дворца докатились низкие раскаты грома. В эту минуту служители Храма Ветра, без сомнения, бросились лихорадочно расшифровывать это послание Сантрофи, Ветром Рожденного, небесного покровителя всех, кто принадлежит к Сизигии Ветра.

Царь бросил взгляд на окно, за которым бушевала буря, сказал что‑то так тихо, что ни Ханане, ни Фарид его не расслышали, и присел на корточки, не обращая внимания на взгляды стражников, которые были изумлены его намерением, умалявшим, по их мнению, его царское достоинство. Он распахнул руки для объятия, и хотя Ханане и Фарид уже приближались к тому возрасту, когда такая ласка могла показаться им слишком детской, они с благодарностью прижались к нему.

– Твоей матери доводилось превозмогать тягости и похуже. В этот раз она тоже все преодолеет, и у тебя появится младший братик или сестренка. Ты будешь с ним играть.

– Даже если не появится, у тебя всегда буду я, – сказал Фарид.

Ханане улыбнулась ему.

– Да. У меня всегда будешь ты.

Царю стало не по себе при виде того, как просветлело лицо сироты после слов Ханане, но он не поддался тревоге. Когда Фарид только появился в Ксар‑Алахари, он больше походил на призрака, чем на живого мальчика: он был так замкнут в себе, что можно было часами находиться с ним в одной комнате и позабыть, что он там вообще есть. Благодаря Ханане он начал выглядывать из своего панциря, и это дорогого стоило. И кроме того, разве не каждому родителю хочется, чтобы его дети дружили, как Ханане с Фаридом?

Царь собрался было сказать что‑то еще, но его прервали крики звавших его повитух. Он вскочил на ноги и бросился в родильную комнату. Прежде чем за ним закрылась дверь, принцесса успела заметить мечущихся по комнате женщин, покрытое потом лицо матери и ворох окровавленных тряпок. Ханане бросило в дрожь, Фарид потянулся, чтобы успокоить ее, но она оттолкнула его и сложила руки в молитве. Она родилась под покровительством Сизигии Солнца и молилась Львице Гьяте о том, чтобы ее братик или сестренка, – конечно, лучше бы братик – родился здоровым и веселым и всегда играл с ней, даже когда ей не хотелось бы делиться с ним игрушками или сладостями.

Жрицы говорили, что боги более охотно вознаграждают просителей, если те предлагают взамен какую‑то жертву, поэтому она пообещала:

– Я готова отдать тебе все‑все, что ты только захочешь, если они будут жить.

Не успела она договорить, как алебастровые стены дворца сотряслись от оглушительного громового раската. Принцесса открыла глаза и вдруг увидела чудо: на долю мгновения – столько времени занял бы взлет бабочки или последний вздох – все дождевые капли повисли в воздухе, словно тысячи маленьких жемчужин. Ханане воскликнула: «Фарид, смотри», – но, когда он обернулся к балкону, там уже шел обычный дождь.

Пройдут годы, и этот вечер превратится в смутное воспоминание и займет свое место в длинном ряду детских впечатлений принцессы. Но в это мгновение она верила – верой высокой, как гора, и широкой, как море, – что боги услышали ее мольбу и ответили на нее. Не прошло и минуты, как дворец огласился младенческим криком, и Ханане, сразу позабыв о Львице Гьяте и о том, что она дала ей обет, бросилась в родильную комнату, к только что пришедшей в мир сестре.

 

1. Малик

 

В сверкающем дворце из алебастра и серебра, на высоком холме в сердце золотой пустыни, лежал мальчик. А в этом мальчике росло дерево.

Из всей рощи это дерево было самым большим и высоким, в его пышной кроне желтели крупные яркие лимоны. Оно было ненастоящим, как и вся роща, где оно росло, но Малика это ничуть не заботило. Долгие годы он считал, что его разум – это пустырь, где не приживается ничего, кроме полученных в детстве травм; но если он может создать нечто прекрасное и полное жизни, то, может быть, он не так уж бесплоден, как ему казалось.

Да, лимонная роща была прекрасна, и она была бы идеальной, если бы не плененный там змей.

– Глупец, мальчишка! – взревел Царь Без Лица, и в его голосе слышались громовые раскаты и грохот разбивающихся о берег волн, темное колдовство и еще более темная одержимость местью. Извиваясь, он старался ослабить веревки, которыми он был привязан к дереву в самом сердце рощи. – Тебе не удастся держать меня здесь вечно.

Малик вздрогнул, ощутив внутри своего существа всю силу гнева обосуме. Давным‑давно Царя Без Лица почитали во всей пустыне Оджубай. Его знали как Эве, и он был олицетворением реки Гоньямы – в те времена еще полноводной. На вершине своего могущества он мог сокрушать и строить заново целые царства.

А сейчас его захватил в плен обычный мальчишка, который ничего не смыслит в колдовстве. Унизительность положения приводила Царя Без Лица в еще большую ярость.

Царь Без Лица снова забился в веревках, и это отозвалось нестерпимой болью во всех уголках сознания Малика. Его как будто разрывало надвое изнутри. Он рухнул на колени и стиснул зубы, чтобы не закричать. Все это не по‑настоящему. Как только он проснется, все закончится.

Во время сна власть человека над собственным разумом ослабевает, и поэтому Царь Без Лица пытается сбежать, когда Малик спит. На Малика обрушилась волна боли, и он напомнил себе, что случится, если обосуме вдруг вырвется на свободу. Этот злой дух носил еще одно имя: Идир. Когда‑то, много веков назад, он был возлюбленным царицы Баии Алахари, а теперь он так сильно ненавидит Зиран, что, даже если хотя бы малая часть его силы прорвется сквозь путы, он без сожаления сотрет весь город с лица земли и убьет всех, кто дорог Малику.

Причиной его ненависти была несправедливая обида, нанесенная ему за тысячу лет до рождения всех, кто жил сейчас в Зиране: Баия Алахари предала Идира ради того, чтобы избавиться от тирании предков Малика – Улраджи Тель‑Ра.

Малик не сожалел о том, что пленил духа внутри собственного разума, – но, помоги ему Великая Мать, как же это было больно.

– Как ты смеешь сравнивать себя с прежними улраджи? – сказал Идир, и хотя Малик делил с ним свой разум уже почти пять дней, он все равно вздрогнул от неожиданности, когда тот прочитал его мысли. – Твой слабенький дар – только малая частица их сил, и даже они на пике своего могущества не смогли бы удерживать меня в плену долгое время.

Еще одна волна магической мощи Царя Без Лица ударила изнутри в череп Малика. Она обжигала, словно раскаленное железо. Это должно было его разбудить и хотя бы на время отсрочить изматывающую борьбу с обосуме, но Малик продолжал спать. Любопытно, бьется ли он сейчас в конвульсиях или спокойно лежит в постели и на его лице не дрожит ни один мускул? Если Идир сейчас убьет его и завладеет его телом, кто‑нибудь об этом вообще узнает?