Саги огненных птиц

Ситрик нерешительно приближался к краю, по большому кругу обходя обрыв. Ольгир следил за ним с усмешкой, болтая ногами в пустоте.

– Боюсь, твой отец так орал, что его слышал весь Онаскан, – произнёс Ситрик и наконец устроился неподалёку от Ольгира.

Тот смачно выругался.

– Да, это досадно, – согласился Ситрик. – Смотри, я принёс тебе кое‑что. Мёд остался с тризны.

Ситрик вытащил из сумки большой свёрток с копчёным мясом и фляжку, дурманяще пахнущую крепким мёдом. Ольгир набросился на еду с таким остервенением, будто не видел пищи с того самого момента, как отец прогнал его прочь. Ел он молча, и Ситрик безмолвно сидел рядом, посматривая то на воду, то на закатное небо.

– Ты был там? – наконец спросил Ольгир, и Ситрик сразу же догадался, о чём он.

– Конечно. Куда же я денусь от епископа.

– А что отец?

– Он не пришёл на проводы.

– Правда?

– Да. У него случился сильный приступ кашля из‑за переживаний, так что он задыхался, а когда кашель удалось унять травами, уснул. Хотя я бы сказал, что он скорее потерял сознание. Боюсь, недолго ему осталось, – вздохнул Ситрик.

– Я честно не знаю, чего я хочу больше, – произнёс Ольгир, дожёвывая последний кусок. – Чтобы он уже сдох наконец и я его больше никогда не видел или же чтобы он жил вечно.

– Ты думал бы иначе, будь сейчас с нами твой брат, – грустно заключил Ситрик.

– Этот человек уж точно не заслужил такой смерти.

Они замолчали, и тишина была долгой. Ситрик запустил руку в сумку и выудил оттуда восковую дощечку и иглу. Начал что‑то царапать на ней, будто бы рисуя или записывая, но Ольгиру то было совершенно не интересно. Он равнодушно посмотрел на тонкие пальцы друга и прикрыл глаза. От накопившейся усталости, ярости и мёда его потянуло в сон. Присутствие Ситрика ненадолго вернуло ему уже, казалось бы, позабытое ощущение спокойствия и упорядоченности.

Хороши они были в глазах других, когда появлялись вместе, – служащий епископа и первый на весь город словоохотливый весельчак и пьяница! Знакомые с детства плут и аколут. Ситрику тогда было не больше десяти лет, а Ольгиру, который уже успел прославиться своим буйным нравом, – пятнадцать. Ситрик рос среди хольдов и сам должен был стать воином по наставлению отца, прежнего воеводы, но судьба распорядилась иначе. Его заметил епископ, отметив острый ум мальчика и умение изображать. Епископ обучил мальчишку письму и чтению, показал книги, и Ситрик, увидев их, загорелся настоящей страстью. С тех пор он стал служащим и в скором времени хотел принять постриг, чтобы посвятить свою жизнь если не Богу, но точно рисованию и письму на пергаментных страницах.

Они были полной противоположностью друг друга, но случайное знакомство легко переросло в дружбу.

Ситрик был не столь красив, как Ольгир, но черты лица имел правильные. Кожа у него была бледная, с лёгким румянцем. Глаза – серые, невзрачные, впитывающие цвета окружающей его действительности. Ситрик будто подстраивался подо всё, что видел. Вот и сейчас глаза его пожелтели и позеленели в лучах закатного солнца. Русые волосы с серым оттенком, аккуратно остриженные, тёмная одежда, не всегда опрятная, сутулая спина – он казался незаметным на фоне Ольгира, пусть и был выше его на целую голову. Ольгир как‑то в шутку назвал приятеля Ситкой, сказав, что до Ситрика ему ещё расти и расти. С тех пор прозвище прижилось, и многие стали так называть ученика епископа.

– Ситка, – вдруг окликнул Ольгир, и тот поднял голову. – Скажи, что мне делать?

Ситрик покачал головой.

– Что хочет от тебя отец?

Ольгир нехорошо хохотнул и открыл глаза. Закат сгорал, и со стороны восхода наползали голубые звёздные сумерки.

– Он хочет, чтобы я заменил ему Лейва. Чтобы я стал конунгом после него самого. Вот только я этого не хочу. Я не Лейв, и конунг из меня будет никудышный. – Ольгир потёр веки. – А ещё ему надобно, чтобы я непременно женился.

– Что же, – Ситка хмыкнул. – Женитьба звучит вполне себе осуществимо.

Ольгир рассмеялся и посмотрел на друга.

– Может, есть кто на примете? – спросил Ситрик.

– Ох и ох, Ситка! И с каких это пор тебя заинтересовали дела любовные, а?

Ситрик зарделся и мотнул головой, спрятав глаза за волосами, но после медленно моргнул и поднял на Ольгира посерьёзневший взгляд.

– Не думаю, что это любовные дела, – тихо произнёс он. – Наверное, тебе придётся найти себе жену из тех, кого предложит сам конунг сразу после траура по Лейву.

– Тут ты прав, – холодно согласился Ольгир. – Правда, хочется назло старику выбрать себе в жёны одну из наложниц. То‑то у него лицо будет. Я бы посмотрел. Хотя… Он, наверное, сразу же помрёт от злости, а мне это не на руку.

Они снова приумолкли. Ситрик продолжал рисовать в потёмках, уткнувшись подслеповатыми глазами в самую дощечку и склонившись над ней в три погибели, точно вшей искал. Мёд из головы уже почти что полностью выветрился.

– На днях, пока был на охоте, встретил тут одну. – Голос Ольгира был серьёзен как никогда. – Она из свободных, не рабыня. У отца её большая одаль с ясеневым лесом и переправа. Дом у них большой, хоть и старый.

– Кто же она?

Ольгир облизал губы.

– Принцесса троллей, не иначе.

– Она сейдкона? Вёльва?

– Мне кажется, да. По крайней мере, она сказала, что проклянёт меня и убьёт, если я ещё раз хоть пальцем её трону. Ты бы видел её дикий взгляд в этот момент.

– Что же, тебе оказалась по нраву та женщина, что хочет тебя убить?

– Троллье дерьмо! Да!

– Печально, – заключил Ситка.

– Мне надо поговорить с её отцом. Думаю, он согласится отдать свою дочь за меня. Ещё бы не согласился.

– Попробуй. – Ситрик пожал плечами и снова склонился над рисунком и записями.

Ольгир не стерпел, поднялся и шлёпнул его по затылку.

– Хватит глаза портить. И так ничего не видишь.

– Владыка асов отдал глаз за мудрость, я же готов пожертвовать двумя.

– От кого это я слышу, а, Ситка? Не пристало поминать асов аколуту епископа. Кончай записывать, нам пора возвращаться в город.

Ситрик потупился и покорно собрал в сумку свои вещи. Они поднялись, отряхнулись, и Ольгир, последний раз взглянув на мелкие морские волны и сплюнув вниз, направился к Онаскану. Ситрик последовал за ним.

– Я… я хотел сказать тебе кое‑что, – нерешительно начал он после продолжительного молчания. Всё это время он будто бы собирался с мыслями и храбрился.