Шрам

Я отправляюсь в ванную, чтобы умыться. Заодно приподнимаю майку и разглядываю себя в зеркало. С тех пор как в Фетерстоуне меня цапнула собака, следы от укуса, кажется, ползут дальше. Ну конечно, по животу змеятся тонкие полоски – страшный знак будто просится наружу. Стараясь стереть тонкие линии влажным лоскутом мягкой ткани, в глубине души я понимаю, что ничего не получится, новый рисунок выступит на моей коже, как когда‑то появился знак вóрона. С особыми метками так и бывает.

В кабинете разлит приятный, умиротворяющий аромат. Кожа Мел, натёртая цветочными маслами, благоухает розами, полевыми травами и лавандой. Книги на полках и на письменном столе будто дышат – ведь их так часто рассматривают и оставляют лежать с раскрытыми страницами, глядящими в небо. Я сажусь, распрямляю спину и смотрю, как работает Мел.

Сдвинув брови, рассказчица склонилась над книгой из кожи, каштановые завитки в беспорядке рассыпались по плечам, высвободившись из тисков заколок. Перед Мел не просто книга, а страницы из кожи рассказчика. На телах рассказчиков записывают только священные истории, на описание судьбы самого рассказчика места не хватает.

Судя по всему, эту книгу Мел взяла в потайной комнате на чердаке, под самой крышей музея, где однажды побывала и я. Неужели когда‑то рассказчица так мне доверяла, что даже привела в самое сокровенное, священное место? Тогда я будто оказалась в другом мире. Имён рассказчиков мы не помним, они не звучат на поминальных чтениях, их не почитают и не вспоминают родственники, не чествуют их поступки и свершения, как всех прочих горожан. Вдоль позвоночника рассказчикам не пишут имён, не рисуют лиц родственников или семейное древо. На коже рассказчика лишь истории, которые они всю жизнь пересказывают слово в слово. Книги из кожи рассказчиков прошлых лет стоят бок о бок на полках в потайной комнате.

Почти никто в городе не знает их имён, и лишь для Мел они родственники, символы прошлого, семья.

Мы долго сидим в тишине. Мел переворачивает страницы, а я в полудрёме смотрю на неё.

– Ну где же ты? – хмуро бормочет под нос Мел. Она придвигает книгу ещё ближе и медленно рассматривает каждую страницу, вооружившись увеличительным стеклом. – Ведь было же… где‑то здесь.

Потянувшись, я встаю, и Мел поднимает голову.

– Помочь? – спрашиваю я, растягивая губы в не самой искренней улыбке. – Глупо сидеть без дела.

Мел приподнимает брови:

– Искусство читать знаки не каждому дано, сама понимаешь.

Рассказчица немного отодвигается от стола.

– Что это за история? – спрашиваю я.

– Возьми стул и садись рядом.

Мел сдвигает кресло, освобождая место за столом, а я подтаскиваю деревянный табурет, маленький, низкий, явно сколоченный для ребёнка, и усаживаюсь рядом, склоняясь над книгой из кожи. Оказывается, Мел разглядывает всем известную историю о спящей принцессе – любой знает эту легенду с детства, знакомясь с ней ещё до первых уроков в школе.

– Но эти метки совсем не похожи на твои! – восклицаю я. – Разве рассказчики не должны хранить истории и пересказывать их слово в слово?

На коже Мел переливаются рисунки всех цветов. На руке – рисунок к легенде о спящей принцессе: девушка в переплетении зелёных колючек терновника склонилась над сломанной прялкой. На ноге, ниже колена, изображены влюблённые. Они стоят рядом, солнце и луна почти сливаются в одно целое. Образ Святого отчасти скрыт под юбкой, но я вижу его фигуру в золотистых тонах, в отблесках славы. Рисунки на теле Мел, как спелые фрукты, а книга перед ней на столе – серая с чёрным. Бесспорно, все рисунки прекрасны, но, только приглядевшись, я нахожу сходство между иллюстрациями в книге и на коже Мел. Рассказчица лукаво улыбается.

– Люблю такие вопросы, жаль, задают мне их очень редко. Да, с течением времени метки действительно очень изменились. – Она мягко проводит рукой над открытой книгой. – Если бы рассказчики всех поколений встретились и прочли какую‑нибудь из всем известных легенд, наши голоса звучали бы в унисон. Мы произносили бы одни и те же слова, ведь мы давно научились передавать и ревностно хранить наши истории. А вот рисунки, иллюстрации… их мы вольны выбирать сами, лишь бы картинки точно отражали основные мысли легенд.

– А почему вам дали такую свободу выбора? – спрашиваю я. – Обычно в Сейнтстоуне всё подчинено строгим правилам.

Мел весело качает головой:

– Как цинично ты рассуждаешь. – Откинувшись на спинку кресла, она касается кончиками пальцев линий татуировки на предплечье. – Рассказчик призван не просто подробно пересказать историю. – Я удивлённо приподнимаю брови, но Мел продолжает, не давая сбить её с мысли. – И я не просто рассказываю, я помогаю слушателям верно воспринять сказанное. Глядя на мир, который нас окружает, я стараюсь сделать так, чтобы истории помогли нам осознать наше настоящее, как и где мы живём. Я должна помочь нашим гражданам увидеть, как мы все связаны с нашими легендами. Метки на моей коже – способ интерпретировать истории, сделать их ближе к нам сегодняшним. Разве не в этом цель любого творческого порыва? Искусство снова и снова обращается к старинным легендам и пересказывает их на новый лад, помогает нам осознать мир снаружи и духовное начало внутри нас.

Я подаюсь вперёд. Такое ощущение, что я снова на уроке.

– А если рассказчик ошибётся? Вдруг его толкование окажется неверным или даже он извратит легенду, чтобы добиться своих целей?

– И потому мы всегда возвращаемся к началу. Книги из нашей кожи – доказательство нашего служения поколениям граждан. Каждый новый рассказчик возвращается к давно известному – произносит те же слова, пересказывает те же легенды, делает пусть пугающее, но священное дело. – Мел пожимает плечами. – Мы просто добавляем кое‑что от себя.

– А что ты привнесла в наши легенды?

Мне и правда любопытно.

Подумав, рассказчица отвечает:

– Когда я только начала свой путь, казалось, наступил золотой век. Вокруг было столько страсти, веры, новообретённой любви и покорности учениям наших предков…

– А что теперь? Ты думаешь иначе? – Я осторожно подталкиваю Мел к новым откровениям.

Она вздыхает:

– Теперь… сегодня я вижу, что люди испуганы куда сильнее, чем прежде, и, как ни парадоксально, в то же время более уверены в собственной правоте. Возможно, так всегда бывает. Наверное, я была слишком наивна или меня переполняли надежды, из‑за которых я не видела недостатков.

Я снова бросаю пристальный взгляд на книгу на столе.

– Но почему ты взялась за старинные книги именно сейчас? – спрашиваю я. – Почему?

Мел тоже смотрит на раскрытые страницы.