Сломанное небо Салактионы
– То самое. Она настоящая землянка. Искусственно зачатая из замороженных клеток. Потому и выглядит так хорошо. А погибшая Маргарет Роверто – ее пробирочная сестра, выращенная на поколение раньше. Мы ее приняли за мать.
– Это может стать проблемой, профессор!
– Почему?
– Вы встречали когда‑нибудь настоящих землян? Зачатых от древних? Я – нет.
– И я нет.
– Вы понимаете, насколько они превосходили нас? Технологически, умственно? – спросил пилот.
– Глупости! – возразил Абуладзе.
– А технологии? Их корабли за несколько тысячелетий преодолели неимоверное расстояние от Земли сюда. А мы, наша цивилизация, что? Так и топчемся на месте. Стоим неподвижно на интеллектуальном фундаменте, заложенным древними. Вот вы ученый, Лев Саныч, объясните, почему так?
Абуладзе задумчиво посмотрел в потолок.
– Не верю, что они нас превосходят или чем‑то превосходили. Да, взрывной рост технологий прекратился. Но сейчас эпоха другая. Вызовы другие. Землянам, чтобы покинуть умирающую планету, требовался качественный рывок. А у нас, их потомков, стоят иные, количественные задачи. Вон в системе Гизы почти все планеты земного типа, не на всех можно жить, но освоить их необходимо все! Даже вашу ледышку Эгаро. Существующих технологий нам достаточно, нет причин для качественного скачка.
– А я думаю, мы просто стали глупее предков! – запальчиво воскликнул Кутельский.
– Вы их романтизируете, маэстро, это – свойство юности.
Чарли поморщился и снова с тревогой взглянул на спящую Элизабет. Профессор примирительно добавил:
– Деградация, о которой вы говорите…
– О ней не только я говорю! – перебил пилот.
– Понимаю, но можно я выскажу свое личное мнение?
– Давайте! – разрешил Чарли.
– Это – не дефект нашего разума, а результат деградации языка.
Кутельский внимательно смотрел на профессора, ждал разъяснений.
– Понимаете, человечество, на тысячелетия заключенное в корабли, несущиеся в бесконечном пустом космосе, банально скучало. Одному мозгу для развития нужны образы, это – одно направление эволюции языков, другому для роста аналитических способностей необходимы объекты и предметы для изучения. Это второе направление эволюции, аналитические языки. А когда нечему восхищаться, нечего анализировать? Причин прерывать анабиоз просто не было. Конечно, многовековая спячка ослабила коммуникационные способности человечества. Стал язык беднее, понятий и слов стало меньше. Вспомнить технологии древних землян понадобилось время. Но глупее мы не стали! Сейчас происходит ренессанс языка, понятийный аппарат снова растет! И через пару‑тройку веков прогресс снова понесется вперед и вверх!
Чарли Кутельский не выразил ни малейшего восторга речи профессора:
– Чем эта тетечка занималась первые 35 лет своей жизни? Училась в школе?
Профессор пожал плечами и посмотрел на экран компьютера:
– Информации нет. Может для вас она и тетечка, а для кого‑то в самый раз!
– А куда девался «Норгекараван»? Они должны были хватиться шаттла и «мэй‑дэй» принять.
– Хватились, но сигнал так и не приняли. С нами уже связались, – Абуладзе указал на станцию связи, – Прослушайте их сообщение.
* * *
Элизабет Роверто села на сканере и несколькими движениями оторвала диоды от запястий и лодыжек, огляделась. Грузный геолог сидел в кресле, стройный загорелый пилот – на кухонном столе – оба с бокалами. На кухне и на рабочем столе перед гигантским погашенным экраном царил невообразимый беспорядок.
– Я что‑то проспала? – спросила Элизабет.
Геолог поднялся из кресла и кивнул:
– Лев Саныч Абуладзе.
Элизабет вспомнила его детский взгляд и озорную улыбку, с которой геолог пичкал туристов собственной стряпней. Улыбнулась в ответ.
– Чарли Кутельский – пилот, – Кутельский поставил на стол бокал.
Высокий, симпатичный, почему‑то по совместному полету Элизабет его не помнила.
«Ага, он же не разлучался с подружкой».
– Элизабет Роверто, – в свою очередь представилась она, замешкалась на секунду и твердо добавила, обернувшись к Кутельскому, – Спасибо, без вашей поддержки я бы не справилась.
– Да вы – супер! – воодушевился Кутельский.
Элизабет рассматривала емкости на рабочем столе Абуладзе, затем взгляд ее сфокусировался на кулере. Абуладзе отыскал чистую чашку и налил Роверто воды:
– Мы собираемся похоронить погибших.
Роверто шмыгнула носом:
– А за мной и за телами разве не прилетят?
Абуладзе покачал головой и нахмурился. Его жест не ускользнул от Элизабет:
– Что‑то случилось?
– Вчерашняя гроза отключила на планете всю электронику, – геолог обвел руками кухню, – И ваш шаттл вышел из строя из‑за нее. «Норгекараван» сообщил, что не может выслать спасателей. Ваш сигнал бедствия они не получили. Атмосфера планеты стала непроницаемой. Какое‑то неизвестное поле.
Все на мгновение задумались, и Абуладзе продолжил:
– Гробов у нас нет. Так что поторопимся.
– А ваша девушка, Чарли? Вы же с ней остались здесь, – вспомнила Роверто.
Кутельский зло взглянул на геолога, Элизабет заметила:
– У вас тут любовный треугольник?
– Она не девушка, – пояснил Абуладзе.
– Девушка! – возразил Кутельский.
– Хорошо‑хорошо. Девушка – андроид. Во время грозы она тоже сломалась, – уточнил геолог.
– Моника сейчас в спальне, на зарядке, – сказал пилот.
– Мне нужно умыться, – заявила Роверто и направилась в сторону душевой, промахнулась мимо двери, врезалась плечом в косяк.
– С вами все в порядке? – спросил Абуладзе.
