Средневековая история. Чужие миры
Иногда сеновал – лучше.
Особенно если тебе кто‑то да составит компанию…
***
Измена жене?
Ошибаетесь, господа. Первое – это не измена, он на задании. Если точильщик откажется от дармового женского тела, это будет не просто подозрительно, это шок будет. Мигом спалит всю легенду!
И второе.
Чего жена никогда не узнает, то ей и не повредит! Никто ведь не расскажет!
С тем Ганц и принялся мять сеновал с симпатичной пухленькой молодухой. Видел он ее днем, и мужа ее видел – как есть, обмылок! Грех тут бабьему горю не помочь, а то ведь так и увянет, без пользы и радости1
Вот! Считай, не измена супруге, а акт милосердия! По отношению к другой женщине, но ведь понять надо! Его‑то супруге и так повезло!
С этими мыслями Ганц и приступил к важному делу – добыванию информации.
***
Кто сказал, что от мужчин надо получать информацию в постели?
Женщины? Ага… им виднее!
Но обычно мужчин после этого самого тянет или поесть, или поспать. Но уж всяко не на разговоры. Есть исключения, но их мало!
А вот у женщин словно заслонка в одном месте открывается! И говорят, и говорят, и говорят…
Вот и Шура, так звали молодуху, языком молола, что помелом махала! И говорила, говорила, говорила…
Ганц, скрипя зубами, прослушал все деревенские сплетни, и наконец…
О, это чувство ныряльщика, который выловил здоровущую жемчужину!
– Ликса вообще уехала! Небось, богатенького себе нашла…
Ганц навострил уши. И быстренько выяснил, что Ликса сама не из богатенькой семьи. А так… очень средней. Вроде как и вкалывают там родители, а поди, десять ртов прокорми! Раньше Ликса за всеми ходила, небось, и в прислуги‑то подалась, чтобы от мелких отдохнуть, теперь, вот, сестра ее… Марька…
Ганц запомнил имя, и перевел разговор. А потом и вовсе делом занялся. Ни к чему оставлять такую память у дамы. Пусть лучше какие столичные ухватки выучит…
Да, и вот так – тоже хорошоооооо…
***
Марька…
М‑да, ежели сестра на нее похожа… была?
Или есть?
Ганц почувствовал, как шевельнулось… да, именно там! И это несмотря на супружескую верность и бурно проведенную ночь. Но девушка была – потрясающая!
Родится же такое на земле!
Фигура – не хрупкая, крестьянки такими не бывают. Но и не толстая, а в самый раз. Талия тонкая, бедра роскошные, и такой флер…
Она просто идет, а у мужиков поднимаются, поднимаются… да глаза поднимаются! И головы.
Ну и…
Правильно вы подумали. Тоже поднимаются.
Волосы светлые, коса толщиной в руку, такие… прелая солома. Глаза большие, тоже светлые, правда, брови и ресницы никакие… лицо чуть теряется, но девушка явно их угольком подкрашивала.
Но как идет! И грудь там…
Ганц прикинул свои шансы – и постарался подстеречь прелестницу в укромном уголке. И прежде, чем ему что‑то сказали, произнес лишь одно слово.
– Ликса.
Марька побледнела.
Покраснела.
И – вцепилась в Ганца – не оторвать.
– Что с ней!? Ты знаешь!?
– Хочу узнать, – не стал скрывать мужчина. – Сможешь вечером куда подойти? Сама скажи, где поговорить можно спокойно, а ты бояться не будешь.
Девушка задумалась, покусала губы.
– Ты в сарае у старосты ночуешь?
– Да. Но через день‑два мне уходить надо.
– Я ночью приду.
– Я…
– Я подожду, пока Шурка уйдет, – хмыкнула девушка. И убежала.
Ганц только головой покачал.
Деревня!
Все, всё, обо всех знают.
Де‑ре‑вня!
Правильно он сам сюда отправился. Специфика работы, знаете ли… кто другой мог и внимания не обратить. А у Ганца чутье колоколом било, кричало в голос, что важно, важно, ВАЖНО!!!
Займись, не упусти, не прохлопай ушами!!!
И он собирался следовать своему нюху.
***
Прошел вечер.
Наступила ночь с ее жарким шепотом и стонами.
Полночь…
Шурка засобиралась к мужу. Ганц подсунул ей несколько медяков. Наверняка, ведь муж обо всем знает. Но… разные причины бывают.
И не справляются с горячими бабами, и детей иметь не могут, и…
Со своими, деревенскими, оно и стыдно, и обидно. А тут чужак, наволочь пришлая, ушел – и поминай, как звали. И не вернется, и не увидят его. Да и вернется – кто он тут такой?
