Страницы минувшего будущего
* * *
Смех – словно сотни маленьких колокольчиков – звенит совсем рядом. Маруська всегда смеётся только так – заразительно и легко. Он уже знает этот смех. Он к нему привык. В любой иной ситуации непременно поддержал бы эту радость. Хотя бы смешком, хотя бы улыбкой.
Но что‑то не так.
В нос бьёт запах жжёного пластика и чего‑то металлического, очень тяжёлого. Смрад проникает внутрь, наполняет лёгкие, и тошнота подступает к самому горлу, но почему‑то позывы лишь крутят внутренности. Под ногами – песок. Его всегда слишком много, он горячий, пахнет пылью и спёкшейся кровью и постоянно налипает на сапоги.
Медленно Денис поднимает голову.
Маруська привычным движением поправляет выбившиеся из‑под белой косынки светлые пряди и вопросительно пожимает плечами, лишь на миг позволяя улыбке исчезнуть с губ. На её тонкой шее – такие обычно называют лебедиными, – аккуратный и очень отчётливый тёмно‑сиреневый след, ободом опоясывающий и уходящий назад, к спине. Но её словно не заботит эта глубокая отметина.
Денис отрывает взгляд от шеи и смотрит Маруське за спину. Сердце делает кульбит.
Лёша.
В первое мгновение появляется желание окликнуть его, подойти, но ноги словно свинцом налиты, и всё, что остаётся – лишь смотреть. И он смотрит, борясь с желанием согнуться пополам в приступе рвоты. В смраде всё чётче различается запах палёного мяса, он дурманит, заставляет тело биться в конвульсиях. И Денис сам не замечает, как начинает дрожать с каждым мгновением всё сильнее, словно в лихорадке.
Лёша стоит позади Маруськи, как будто специально на расстоянии держась, и стеклянными глазами смотрит на Дениса, не отрываясь. Губы его синеют, дрожат, а лицо становится землистым. По виску медленно стекает что‑то бурое.
И тут Денис понимает.
Маруська всё смеётся и смеётся, но, когда он всё же делает шаг вперёд, смех вдруг надламывается. В лучистых синих глазах появляется влага, и первая слезинка медленно наливается алым, оставляя за собой уродливый неровный след на щеке. Слёзы текут, превращаются в кровь до того, как сорваться с подбородка. Глаза багровеют, белок медленно исчезает, и, когда Маруська опускает ресницы, из‑под них текут тёмные сгустки. Они заливают лицо, затекают в чуть приоткрытый рот, льются ниже, по тонкой шее к груди и животу. С разомкнутых губ срывается вой – хриплый и надломленный, полный неописуемого ужаса.
Денису кажется, что его собственный.
Маруська поднимает голову и открывает глаза. Под веками – багрово‑чёрное месиво, ошмётки продолжают течь, падать с подбородка, и вой никак не утихает. От этого внутренности словно леденеют, но сил отвернуться просто нет. Маруська давится собственной кровью, запрокидывает голову и цепляется пальцами за горло.
Все слова тонут под приступом дурноты.
Тонкие пальцы белеют, ногти впиваются в светлую кожу, и тонкие алые струйки бегут вниз. Кожа разрывается, под ней – пульсирующие вены, дрожащие от незатихающего воя.
Лёша стоит неподвижно, не отворачивается ни на мгновение, и кровь медленно пропитывает парадный мундир. Светлые волосы, щека – вся правая сторона покрыта бордовыми потёками. Пристальный взгляд об одном лишь говорит.
«Ты виноват».
А Маруська всё цепляется пальцами – за горло, за щёки, за плечи. Кожа отходит от мяса, виснет ошмётками, и вой не стихает. Хрупкое тельце изгибается, вздрагивает и безвольной куклой медленно опадает на землю, к Лёшиным ногам. Кровь медленно впитывается в песок.
Становится тихо.
Острая боль где‑то под виском заставила застонать сквозь плотно сжатые челюсти и с неимоверным усилием открыть глаза. Машинально вцепившись пальцами в волосы, Денис сел, привалившись спиной к холодной стене, и уставился на наваленное под ногами сено. В густом полумраке помещения оно словно подсвечивалось, торчало в разные стороны и едва ощутимо кололось.
Всё, что можно расслышать – собственное прерывистое дыхание на фоне тихого свиста, который словно из‑под толстого слоя ваты доносился. Эхо выстрелов?
Ноги дрожали так, что принять вертикальное положение казалось чем‑то фантастическим. Но Денис лишь зубы сильнее сжал да в доски крепче вцепился, а на выдохе подтянулся, не сумев сдержать стона. Чуть не завалился обратно, но всё же сумел устоять. И некоторое время стоял, не шевелясь, лишь в темноту вглядывался, силясь хоть что‑то в ней различить.
Постепенно мозг начинал работать, но, вместо хоть какого‑то понимания произошедшего, только вопросов ворох подкидывал.
При попытке разогнуться пронзила резкая боль. Падая с БТРа, приложился лопатками о камни – это, наверное, последнее, что удалось запомнить, и вот сейчас воспоминание ознаменовалось такой болью, что даже кулаком о стену садануть пришлось, зажмурившись до белых пятен перед глазами. Доска, впрочем, от удара даже не хрустнула и не дрогнула. Через редкие тонкие щели едва пробивался серый свет, и непонятно, утренним он был или вечерним.
Сколько простоял, не шевелясь и только дыша прерывисто, Денис даже предположить не мог. Лишь к самому себе прислушивался в ожидании, когда способность передвигаться вернётся хотя бы частично. В какой‑то момент даже вскользь припомнил, что сна, который вернул в реальность, не было уже очень давно, навскидку больше года.
Глаза постепенно привыкали к темноте, и взгляд начинал выхватывать отдельные детали помещения. Деталей, в общем‑то, оказалось немного – только сено, наваленное повсюду – от дощатого пола до стен, чуть не под самый потолок, – да пара бочек. Доковылять до одной из них стоило невероятных усилий, но ему всё же удалось это сделать, постоянно спотыкаясь. А затем бог весть сколько времени стоял, навалившись на неё в попытках отдышаться. Перед глазами всё плыло, плясало, разноцветные мушки медленно летали, искажая и без того нечёткую картинку ещё сильнее. Тошнило пусть несильно, но ощутимо, и все имевшиеся силы уходили на отчаянную борьбу с собственным организмом.
Бочка оказалась пуста, раскачалась легко и беззвучно. Само помещение, судя по всему, предназначалось или для скота, или для запасов корма. В любом случае, каждый из вариантов вызывал кривую ухмылку.
То, что надо для военкора.
Потирая висок, Денис выпрямился и в следующий миг почувствовал, как всё тепло, которое ещё было, отхлынуло вниз, к ногам. Внутри дрогнуло что‑то, когда взгляд на удивление чётко выхватил из общего полумрака…
Кровь?
Одна из полосок тусклого света падала на покрытый слоем соломы пол и освещала тёмно‑бурое месиво, размётанное во все стороны и уползавшее во мглу. Под горлом тут же образовался комок, Денис даже рукой пару раз перед глазами махнул в призрачной надежде развеять наваждение. Но тщетно – картинка не изменилась ни на чуть. Сколько раз приходилось видеть подобное, а каждый раз, как первый.
