Страницы минувшего будущего
А дуло автомата устремляется ему в основание шеи, на мгновение задев и опалив своим холодом кожу. Подумав, что их выбор не сыграет никакой роли, Денис медленно выдыхает, чувствуя какое‑то странное облегчение.
И те секунды промедления он не простит себе никогда.
Шум собственной крови в ушах. Пронизывающий ветер. Лязгнувший словно где‑то в отдалении затвор. Быстрый взгляд, ударившийся куда‑то в левое плечо. В попытке перехватить его Денис теряет последнее драгоценное мгновение.
Тонкая рука дрожит, медленно поднимаясь.
Его собственный, единственно‑правильный вариант тонет под глумливым смехом и звуком выстрела. Привыкший чувствовать всё спиной, не заметил, как перестал быть под прицелом. Волкова безвольной куклой валится на землю, а сам Денис видит, как скакавшая до того в паре десятков метров собака бьётся в конвульсиях. Тихий скулёж доносится до слуха сквозь шум свежего осеннего ветра.
– Зачем?! Зачем ты это сделала?!
Крик рвал горло, наизнанку выворачивал. Денис давно так не кричал, позабыв обо всём на свете, желая если не прикончить её собственными руками, то на пару крепких затрещин расщедриться точно. Да только всё одно – стоял в нескольких шагах, нависая над сжавшимся тельцем, и орал так, что, наверное, слышно было даже в жилых домах. Волкова прятала лицо в коленях, обхватывала голову ладонями в совершенно жалкой попытке спрятаться, а он боролся с желанием всерьёз поднять на неё руку. Хотя умом понимал, что не в состоянии ударить по‑настоящему. Замахнуться – легко, но не больше. И никакая ни мораль тому причиной.
– Ты сдохнуть пораньше захотела?! Что, устала?! Не нравится?!
Сколько он уже орал, не теряя голоса? Сколько прерывался лишь для того, чтобы набрать в лёгкие воздуха побольше? Он бы полоскал её самыми последними словами, если бы только внутри не противилось предательски что‑то. На подкорке с неистовой силой вертелось самое гуманное «сука», но даже его никак не получалось выпалить – сразу же находились какие‑то другие слова. И Денис орал, орал так, чтобы хоть что‑то дошло до неё, очевидно, совсем растерявшей способность думать.
Иначе как ещё объяснить такой поступок?
На очередном выкрике задохнулся вдруг – горло, не выдержавшее такой нагрузки, словно судорогой свело, и все слова застряли, осели на языке. И невыносимая слабость охватила вдруг всё тело настолько, что единственное, что он смог – обессиленно рухнуть перед Волковой на колени. Долго сидел недвижимо, опустив плечи и уронив руки на пол меж собственных ног, долго слушал никак не утихавший звон в ушах, сквозь который то и дело пробивался приглушённый, тихий и безостановочный вой. Так мог выть кто угодно – раненый зверь, давно сошедший с ума человек… но не девчонка, всего две недели назад получавшая очередной втык за неправильно собранную подшивку репортажей.
Да ведь и не была она уже той девчонкой.
– Послушай, – стараясь говорить максимально спокойно, в итоге практически зашептал, – они бы всё равно нас не убили. Мы им нужны. Но, даже если вдруг… ты не должна так делать. Ты жить должна.
Медленно, постоянно вздрагивая, Волкова оторвала‑таки голову от колен. И от взгляда… от взгляда серых, налитых кровью и полных неописуемой боли глаз Денису стало дурно. Словно воздух в хлеву в одно мгновение закончился.
– А ты?
Голос оказался совсем чужим, совсем незнакомым. Как будто не ей принадлежал. Глухой, безжизненный, низкий, он звучал сущей пыткой, от которой никуда нельзя деться. И сил хватило лишь на то, чтобы, голову опустив, слабо пожать плечами. Невесёлый смешок сорвался с губ сам собой.
– Моя жизнь не стоит полутора тысяч долларов. И даже штуки.
О сумме, в которую их оценили, сказал Аслан. Поставил перед скупым фактом, выбившим последнюю, самую крохотную надежду на что‑то. И целый вечер прошёл в мучительном метании меж двух вариантов: рассказать или промолчать. Но выбранное поначалу безмолвие давило безжалостно, сжимало глотку незримой хваткой, и продержаться получилось совсем недолго. Не хотел, чтобы она догадалась сама, случайно заглянув в глаза или уловив по голосу, потому выдал всё, как на духу. Лишь об одном умолчал: верить им больше не во что[1].
Мнимые расстрелы практиковались часто. Денис на собственной шкуре испытывал их несколько раз, слышал рассказы коллег, но сам всегда помалкивал. А сейчас, сказав ей о том, что их бы не убили, впервые за всё время заточения соврал, нарушив данное самому себе обещание говорить правду. Теперь уже не до того.
Да и не знал он наверняка, прав ли. Ведь каждый расстрел мог из искусственного стать настоящим.
Волкова внезапно дёрнулась, отпрянула назад – откуда сила только! – и посмотрела прямо в глаза. Совершенно неожиданный выкрик получился таким сильным, что эхо его разлилось по воздуху, ударилось о щербатые стены и взмыло к потолку.
– Да нет у неё цены!
Сиплый выдох – всё, на что хватило сил. Денис смотрел на неё так, словно видел впервые, и чувствовал, как тупая боль медленно, но оттого не менее упорно завладевала им целиком, погружая если не в оцепенение, то во что‑то очень близкое точно. Боль, которая дарила просто дикое по своей природе разочарование.
Ведь она так и не поняла ничего.
– Какая же ты дура…
– Я дура?! – Волкова вскочила на ноги, едва не завалившись обратно. Отскочила на несколько шагов, глядя дикими глазами и бившись в нескончаемых судорогах. – А ты?! Ты?! Чем ты лучше?!
Она кричала, вопила одно и то же, совершенно растеряв всяческий контроль над собой. Хриплый голос проникал под кожу чем‑то острым, заставлял всё внутри покрываться льдом, и хватило Дениса ненадолго. Резко поднявшись, он схватил Волкову за локоть, одним рывком с лёгкостью повалил на пол и оттолкнул от себя, как невесомый ворох тряпья. И она, оказавшись лежать на боку спиной к нему и прижав к лицу кулаки, вдруг закричала. Закричала так дико, так страшно и протяжно, словно её резали на живую. Словно её…
Словно её пытали.
Ужас захлестнул Дениса с головой, накрыл своей ледяной волной сразу, как только мысль эта появилась; накрыл, не оставив никакой возможности сопротивляться. Надрывный, оглушавший вопль возвращал в полуразрушенный дом, в ад, который настиг в жалкие девятнадцать лет. Ад, в котором он остался навсегда.
Трясшейся рукой осторожно, настолько осторожно, насколько вообще мог, обхватил тонкое предплечье и потянул на себя. Рука, словно кукольная, безо всякого сопротивления приподнялась над размётанными по лицу и сену волосами.
– Пожалуйста, замолчи. Пожалуйста.
У него не имелось сил перекричать её. И собственный голос послышался настолько неузнаваемым, настолько предательски дрожащим, что ещё немного – непременно сорвался бы. Ведомый слепой паникой, Денис просил, буквально молил лишь об одном, сжимая худую слабую руку. Стараясь не вспоминать, как совсем недавно её едва сумели скрутить двое крепких мужиков. И как он испугался тогда, в единый миг непростительно обессилев.
[1] Имеется в виду инфляция. На октябрь 1992‑го года курс составлял примерно 400 рублей за 1 доллар США. Среднемесячная зарплата по Москве составляла 20 долларов
