Властелины Сущего. Часть 1

Четырнадцатого февраля, получив расчёт, я ушёл в запой. Вроде бы, часть денег отдал маме на продукты, но не меньше половины остатка пропил с друзьями – с Саней Папиным, Саней Дунаевым и Вовой Бутовым. Начинал пить с Папиным и Дунаевым. Утром пятнадцатого похмелялся с Толиком Тиуновым, которого встретил у бабушек, которые торговали бражкой. Потом меня понесло до матери Вовы Бутова, который собирался приехать. Он приехал днём, и вечером я пил с ним, где и заночевал. Впрочем, мать Вовы, тётя Вера, тоже выставила бражку. Кажется, это было вечером того же пятнадцатого февраля. Вроде бы, вернулся домой к вечеру шестнадцатого, но это неточно – зашёл к Сане Дунаеву, где в компании с ним и его матерью, тётей Любой, выпил до провалов в памяти. Это всё, что я помню из этой пьянки.

Из дома вышел папа и прошёл в сторону туалета. Я пытался споить и родителей, но они ограничились лишь одним вечером четырнадцатого, а пятнадцатого, когда я похмелялся с Толиком Тиуновым, они уже не пили. Вспомнил, как вечером четырнадцатого сидел с ними, Папиным и Дунаевым за столом, а по телевизору шёл какой‑то детектив. Вроде бы, «Коломбо».

Я проследил, как папа сходил в конюшню, где почистил навоз и сбросил сена с сеновала. От сигареты и похмелья меня начало тошнить и в конце концов вырвало. Кажется, у Вовы я пил не вчера или позавчера – с одной браги меня не должно так ломать и мутить. Вспомнил, что пил у Дунаева технический спирт с привкусом палёной резины.

Из конюшни вышел папа и закурил.

– Все деньги пропил или что‑то осталось? – с сочувствием спросил он, когда меня перестало рвать, и я опять закурил.

– Не должен всё пропить, – ответил я, хотя ещё не проверял свои заначки и карманы одежды, – Какое сегодня число?

– У! – протянул он с сочувствием, – Как всё плохо!

– Двадцать четвёртое февраля? – спросил я.

– Нет, только семнадцатое февраля, – ответил он.

– Блин! – с досадой сказал я, – Хорошо я погулял! Воспоминаний – как от целой недели!

– На хрена вчера пил с Длинным? – спросил он, – Он же явно опять угощал тебя «синюхой»!

– Вполне может быть, – поморщился я, вспомнив квартиру матери Сани Дунаева и привкус жжёной резины во рту – после опохмела с утра в субботу, пятнадцатого, я зашёл ещё и к нему, где продолжил похмеляться. Кажется, даже немного поспал у него и ушёл до Вовы уже ближе к вечеру. Саня после армии устроился на железную дорогу и частенько таскал домой тормозную жидкость от какой‑то техники, которую после некоторой обработки вполне можно было пить, однако это была та ещё отрава! Вова же буквально через пару месяцев после возвращения из армии устроился в охрану какой‑то тюряги в самой Перми. Теперь бывает у матери не чаще одного раза в месяц. Вроде бы, тоже с деньгами напряг, хотя есть какое‑то едва ли не натуральное довольствие. Типа получает продукты.

– Он тебя вчера и привёл домой, – сказал папа о Длинном, – Говорил, что ты к нему завалился часов в семь вечера, а привёл домой часов в десять.

Значит, после отъезда Вовы Бутова я больше нигде не был – напился у Длинного, и он проводил меня домой.

– Как понимаю, ни сегодня, и даже ни завтра, ты никуда не едешь, как обещал в пятницу? – спросил он.

– Нет! – ответил я, – Теперь только через неделю. С Вовой договорился, что он за эту неделю попытается что‑то подыскать мне.

Это было ложью – Вова и сам‑то с трудом в Перми нашёл работу. И то это было по профилю армейской службы второго его года – устроился охранником в колонию. Я ему в этот раз ещё денег в долг дал. У него были напряги с деньгами. Говорит, что должны выдать в начале этой недели.

«К чертям собачьим такую жизнь! – опять вернулись мрачные мысли, которые начинали преследовать меня в конце 93‑го года, – Даже в крупных городах нет работы! С моим образованием мне там точно не найти работы – сейчас этих юристов со средним специальным образованием выпустили столько, что мне там точно не найти работу. В Кунгуре и своих с таким образованием хватает. Даже из нашего выпуска в семьдесят человек было человек сорок из Кунгура, а есть ещё два бывших техникума (теперь они тоже колледжи), которые тоже выпускают таких же юристов. В Перми же вообще труба – там чего стоит один Универ с его высшим юридическим образованием! С развалом СССР вообще невозможно стало жить! В посёлке работы практически нет. Раньше в нашей школе нас пугали, что, если не будешь учиться, то пойдёшь в леспромхоз баланы (брёвна) катать или сучки в лес рубить. Сейчас и такой работы нет! Леспромхоз на ладан дышит. В лесхозе (точнее, в лесничестве) тоже практически нет работы. Папа хоть и устроился туда электриком‑сварщиком‑слесарем, но денег от его работы мы практически не видим – оплата идёт товарами. По осени получил два мешка гречки. Уже тошнит от этой гречи! Греча с мясом, греча с фаршем и просто гречневая каша! Не огород бы с коровой – вообще бы было туго. От огорода – картошка, морковь и прочие овощи, от коровы – молочные продукты, и от телёнка – мясо. Плюс от леса – грибы и ягоды. Приходится пахать на огороде и покосе, а также колесить пёхом по лесам при сборе малины, земляники и грибов… К херам! Всё! Мысль созрела окончательно! Сегодня же иду на железку и бросаюсь под поезд!..»

О своих мыслях я, само собой, ничего не сказал папе. Мне опять стало очень плохо. Я, словно в тумане, затушил сигарету в пепельницу на крыльце и прошёл домой. С трудом разделся и прошёл в свою комнату, где упал на кровать.

Полчаса приходил в себя, потом попил с папой чаю, и опять ушёл в комнату. Теперь сел за стол и решил написать предсмертную записку. К тому же, денег осталось вообще гроши – едва ли хватит доехать до Закамска, где живёт Вова. Выходит, что я отдал ему почти все деньги, что оставлял себе.

Мысли топтались на месте. Я три раза с трудом написал записки с разным текстом и корявым почерком – и так‑то руки потряхиваются, а с похмелья совсем не слушались. Даже чай пил с трудом – трясло так, что с трудом держал в обеих руках кружку. Изорвал неудачные записки и в конце концов остановился на самой короткой: «Простите меня за всё. Я не хочу так жить!»

Вышел из комнаты и закинул в печку, которая уже топилась, неудачные записки. Последний вариант оставил на столе, но текстом вниз.

– Далеко собрался? – насторожился папа, когда я одевался уже в «выходную» фуфайку и «парадные» валенки.

Он уже почти собрался на работу, но не торопился – явно дожидался, пока мама вернётся от коровы. Я посмотрел на настенные часы, где было уже 7:45. Папа явно опоздает на работу. Впрочем, едва ли на пять минут. Как понимаю, опоздает на разнарядку. Я бы тоже на его месте особо не торопился на неё – и так скажут, чем заниматься в течение этого дня или даже недели.

Невольно поймал себя на мысли: «Куда девалось время?» Выходит, я успел вздремнуть или так долго сочинял предсмертную записку.

– Не могу лежать, – соврал я, – Пойду погуляю по лесным дорогам. Подышу свежим воздухом.

– Карманы выверни! – с угрозой сказал он.

В другой раз я, может быть, и возмутился такой просьбе, но сейчас мне стало всё равно, и я без возражений показал содержимое карманов – в них были лишь документы (паспорт, военный билет и трудовая книжка), спички и пачка «Примы» без пары сигарет. Он не поверил мне – пролистал паспорт с военным билетом и проверил карманы – чтоб в них не было денег.

– Зачем документы взял? – с сомнением спросил папа.

– Они у меня тут лежат с четверга, – ответил я, – Как ходил за увольнением, так и болтаются в карманах. Пусть болтаются!..