Ёкай
– А я ведь помню ещё, как тут всё раньше было! – проговорила между тем Екатерина Меркуловна. – Когда мы только переехали. Дома строились. Коммуналки. Все на ситценабивной работали, бабы‑то. А мужики на стройках, либо шофёрили. Кто откуда собрались… Ивановы с Рязани, Швыдко из‑под Липецка, мы вот елецкие. Вся Россия тут была. По четыре семьи в квартире. И не казалось, что тесно. Да‑а‑а…
Она помолчала, грустно покачивая головой. Девушка вела свою спутницу через печальные серые дворы, они ныряли в тёмные арки, как в омуты, пересекали дороги, раскидывая собиравшиеся у бордюров жёлтые и рыжие листья. Пейзаж в этом месте не менялся годами и десятилетиями, как в горах или на морском дне.
– Это потом всё менялось. – продолжила старуха. – Кто разъехался, кто остался. Детки народились. А потом у деток свои детки. Ты вот с семьёй приехала к нам тогда. Помнишь, мы тебя всё китаяночкой нашей звали? Ты такая смугленькая была, маленькая такая, живенькая… Помнишь?
– Я наполовину кореянка, Екатерина Меркуловна, – выдавила кривую улыбку Соня.
Она отлично помнила, как её называли в детстве за миндалевидные глаза и тёмные прямые волосы, в которых едва‑едва пробивался унаследованный от матери русый отблеск. И из уст одноклассников слово «китаяночка» обычно не звучало. Дети находили для неё куда более изощрённые и ёмкие прозвища.
– Да я знаю, Сонечка, знаю… – старуха кивнула и резко сменила тему: – Вот уж я не думала, что одна буду доживать‑то.
Вопрос вырвался у Сони прежде, чем она успела его осознать и проглотить вместе со старой обидой на «китаяночку»:
– Почему одна? Стёпка съехал от вас?
И старуха уцепилась в возможность излить свои переживания ещё крепче, чем в Сонин локоть.
– Да уже года полтора как, Сонюшка. Нашёл себе девку какую‑то и… В общем, даже и не звонит почти. Так одна и живу. Только соцработница меня поддерживает. Она‑то хорошая девочка у меня, хорошая. А Стёпа, ну… Да чего его винить? Я ж тоже понимаю, дело молодое, что ему до старухи…
По тону Соня поняла, что Екатерина Меркуловна лукавит. Она винила Стёпку, своего внука, ещё как винила. Своего единственного, залюбленного и избалованного внука. Но было в её интонации и что‑то ещё, что девушка могла лишь почувствовать, но не облечь в слова. Впрочем, уже через секунду она поняла, что старуха имела в виду. По крайней мере, так ей показалось.
– Вот когда вы со Стёпкой‑то встречались, я так рада была, так рада… Хорошая ты девочка, Сонюшка. И Стёпка хороший. Только непутёвый он у меня. Такой, знаешь, куда его повернёшь – то он и творить будет. Вот ты рядом пока была – он и учился, и работать планы строил, и… ох, Сонюшка‑Сонюшка…
– Да, я понимаю, – Соня постаралась максимально мягкой уйти от неприятной темы. – Ну, знаете…
– А какой вы парой красивой‑то были! – в голосе бабки зазвучали слёзы. – Он такой высокий, статный, и ты – маленькая такая, хрупкая…
У Сони скрипнули зубы. Перед глазами появилась картинка того, что едва не сотворил Стёпка, как раз пользуясь тем, что она – маленькая и хрупкая, а он – высокий и статный. Спина и руки покрылись гусиной кожей. Екатерина Меркуловна всё говорила и говорила, но девушка уже не различала слов за стуком крови в ушах.
– Ну, вот мы и пришли! – скрипуче выкрикнула Соня. – Вот и ваш дом!
Старуха подслеповато прищурилась и всплеснула руками, будто только поняла, что они на месте. До подъезда оставалось ещё метров тридцать, но Соня не собиралась, да и не могла, сделать больше ни шагу. Слишком уж яркими были воспоминания, и слишком тяжело было их загонять обратно в глубины подсознания.
Пенсионерка, почуяв перемену в настроении собеседницы, зачастила:
– Вот спасибо тебе, Сонюшка! Вот спасибо! Довела старую до дома… Может, и заглянешь? Чайку выпьем с тобой, побеседуем…
Соня содрогнулась. Ещё несколько минут назад, возможно, она бы и согласилась. Но сейчас…
– Нет‑нет! – девушка отпрыгнула на шаг, освобождая плечо от узловатых пальцев. – Я спешу сейчас, простите. Может, в другой раз.
– Да, да, в другой…
Краска, появившаяся на лице старухи во время прогулки, разом сошла. Щёки побледнели, глаза разом выцвели, уголки губ безвольно повисли, обнажая сероватые беззубые дёсны.
– До свидания! – безжалостно произнесла Соня.
Старуха кивнула и, больше не задерживаясь, повернулась к ней спиной. Девушка, не удержавшись, громко облегчённо выдохнула. Она зачем‑то понаблюдала, как пенсионерка ковыляет по заметённому листвой тротуару, и отправилась пешком к метро. Идти предстояло минут пятнадцать – как раз успокоиться. Она подумала было, не зайти ли сперва к отцу, но…
– Хватит с меня.
Запахнув поплотнее ветровку и засунув руки в карманы, Соня через арку вышла на набережную, бросила взгляд на свечу здания налоговой службы и направилась к эстакаде, по которой несложно было добраться до метро.
Китаяночка
Дарья торопливо взбежала по ступенькам, слегка подскакивая на каждом шагу и морщась от отвращения. Подъезд ей не нравился. Тут воняло. Не кошачьей мочой, дешёвым пивом или дрянным табаком – к этим‑то запахам она давно уже притерпелась. Воняла старость. Подступающей смертью разило из каждой двери, увяданием сквозило из щелей и замочных скважин, беспомощная жалкая немочь плесенью расползлась по ступенькам и стенам. Дарья очень остро чувствовала такие вещи.
Поднявшись на пятый этаж, она замерла, чутко прислушиваясь: не зашуршат ли за фанерными дверями шаркающие шаги любителей подглядывать. Но на этот раз всё вроде бы было тихо. Ни одно седое подобие человека не поспешило взглянуть, кто же отбивал кроссовками дробь по ступеням. Девушка вынула из дамской сумочки, застывшей где‑то на середине трансформации в спортивную, зеркальце и придирчиво проверила образ. Всё должно было быть идеально: от прямых русых волос, стянутых в высокий конский хвост, до изящного серебряного крестика, лежащего между ключиц. Макияж, к счастью, не размазался от мелкого дождя, летящего в лицо. Вот что значит не экономить на косметике! Она немного поиграла с молнией толстовки, добиваясь вида достаточно целомудренного, но в то же время не лишённого кокетства, и, наконец, осталась довольна.
Дарья убрала зеркальце в сумку, натянула на лицо деловито‑озабоченное выражение и постучалась в крайнюю правую дверь. В обычной ситуации она предпочла бы не касаться ухоженными пальчиками замусоленного дерматина, кое‑где прохудившегося и висящего уродливыми лохмотьями, но звонок не работал. От него остались лишь два провода, торчащих из стены – белый и жёлтый.
Подождав минутку, она постучалась ещё раз, громче. Снова никакой реакции. На лице, густо намазанном пудрой, мелькнуло странное выражение: смесь торжества и изумления, но Дарья быстро стёрла его, заменив беспокойством.
