Завораш. Разделение ангелов

Спитамен вертел сферу и так и этак, пока ему не надоело. Вещица, конечно, необычная, однако какой от нее прок, если он не сумеет ее продать? К тому же, вспомнив, что солдаты устроили на набережной, Спитамен хотел избавиться от находки побыстрее. Возможно, стоило попытаться осторожно разузнать цену. К счастью, он знал одного торговца. Галантерейщика, владеющего небольшой лавкой к югу отсюда.

Ткань была еще влажной, когда он натянул рубаху и штаны на тощее, покрытое грязными разводами тело. Даже купание не помогло, с тоской подумал он.

Спустившись с крыши, Спитамен скользнул в прохладу узких улочек.

Еще до наступления темноты он доберется до лавки галантерейщика, а тогда, наверное, у него появится пара монет. Может, даже хватит на мочалку с куском мыла и на визит в общественные бани.

Да, бани – это хорошо. И нет, больше он никогда не будет мыться в канале. Черта с два он окунется туда еще раз.

 

Лавка располагалась в глубине узких извилистых улочек, в неприметном здании, так что найти ее случайному человеку было не так просто. К счастью, Спитамен бывал здесь раньше.

Войдя снаружи, где ярко светило солнце, он некоторое время привыкал к полумраку. Почти ничего не изменилось с его последнего визита. Разве что товаров стало больше. Теперь они громоздились друг на друге до самого потолка, подпирая его, словно импровизированные колонны – храм какого‑нибудь древнего бога.

Бог этот наверняка был жаден и символизировал стяжательство, разруху, а еще – развращенность. Повсюду можно было увидеть предметы, обыгрывающие бесконечное разнообразие отношений как между двумя полами, так и в рамках одного. Многочисленные миниатюры, гобелены, ковры, чаши, вазы, полотна, фигурки всех размеров и видов,– все было посвящено одной теме. Безусловно, здесь были и другие вещи: оружие разных эпох, произведения искусства, украшения и многое другое, но ничто так не бросалось в глаза, как это.

Войдя, Спитамен едва не напоролся на исполинских размеров фаллос, указующий на посетителя, будто обличающий перст. Обойдя его стороной, он оказался лицом к лицу с гротескным изображением получеловека‑полукозла, который овладевал кем‑то отдаленно напоминающим смесь женщины, птицы и лошади. Фантазия неизвестного художника явно шла дальше любых мифологических сюжетов.

Кроме выставленных на полках откровенных статуэток, здесь были прозрачные емкости разного размера. Внутри одних медленно покачивались темные комки, другие пустовали, если не считать содержавшейся в них жидкости. Цвет жидкостей в сосудах тоже отличался: от розоватого раствора до оранжевой жижи, испускавшей слабое свечение. Однажды Спитамен увидел, как внутри одного из сосудов к стеклу неожиданно прильнула чья‑то рука.

Однако куда больше впечатляла внешность владельца лавки. Не важно, сколько раз в своей жизни вы входили в здешнюю дверь – вас всегда ждало удивление.

Абсолютно лысая голова была покрыта не то следами ожогов, не то родимыми пятнами. В скупом свете они тускло поблескивали, словно кожу натерли металлическим порошком. Спитамен слышал, что такие следы остаются у тех, кто попадает под воздействие химического огня. Это объясняло тот факт, что торговец почти никогда не снимал темных очков. Даже здесь, в полумраке лавки, он оставался в черных окулярах.

– Ну, входи,– сказал он странным воркующим тоном, будто обращался к ребенку.– С чем пожаловал? Или, наоборот, пришел прикупить? Прицениться? Заложить? Одолжить? Явился на экскурсию? А может, ты из праздношатающихся, и не стоит тратить на тебя время?

Он издал короткий смешок, видимо, на тот случай, если пришедший действительно решит, что последнее возможно.

Спитамен готов был поклясться, что вошел тихо. Вдруг лавочник ощутил исходящий от него запах? Спитамен старался не замечать вонь канала, словно прилипшую к коже. Впрочем, вряд ли. Этот смрад не шел ни в какое сравнение с царившим в помещении зловонием, в котором соединились запахи сырой земли, ржавого железа и… тлена.

К галантерейщику его привел один человек. Это было несколько лет назад. Тогда у него еще оставались кое‑какие вещи: семейные ценности, пара украшений. Лавочник предложил за все треть цены, ссылаясь на то, что предметы наверняка краденые. Уже тогда Спитамен обратил внимание на окна. Их в лавке насчитывалось не меньше трех, и все были завешены черной плотной тканью. Конечно, этому сыскалось бы простое объяснение: днем и ночью специально нанятые мальчишки заглядывали в окна богатых домов и магазинов, запоминая, в какое время там бывают хозяева, где они хранят ценности, где спят и так далее. Эти сведения продавались затем любому желающему – в основном ворам и грабителям, а иногда и наемным убийцам. Однако Спитамен ни разу не слышал, чтобы эту лавку пытались ограбить. Как и не знал, почему заведение, где не нашлось бы и куска мыла, не говоря уже о гребенках, расческах и прочем, называют галантереей. Может быть, в шутку? Иногда обитатели городских окраин проявляли странное чувство юмора.

– Итак? – вновь спросил лавочник.– Показывай, что там у тебя.

Спитамен чувствовал, как торговец сверлит его взглядом, слышал, как тот принюхивается. Лавочник даже перегнулся к нему через стол, и свет блеснул на стеклах его темных очков. Ноздри на покрытом пятнами лице затрепетали, язык выскользнул изо рта, прошелся по губам.

Спитамен сунул руку в карман и коснулся сферы.

Ему страшно хотелось кека. Пальцы уже начали мелко дрожать, и он знал, что скоро эта дрожь перейдет на все тело. Кожа начнет неметь, а суставы нальются свинцом и будут гореть, словно в них загнали раскаленные гвозди.

Затем станет хуже: зрение и слух начнут выкидывать странные вещи вроде образов, мелькающих где‑то на периферии зрения, и голосов, которые будут нашептывать страшные и преступные вещи. Все это он переживал, и не раз. Кроме того, он видел, что случалось с людьми, которые так и не получали желанной порции наркотика. До сих пор иногда во снах ему являлись их перекошенные, безумные лица.

Наверняка на деньги, вырученные от продажи сферы, он мог бы купить порцию белой смолы. А может, и не одну. Однако в тот момент, когда его дрожащие пальцы коснулись предмета в кармане… Спитамен вдруг передумал его продавать.

– Ну‑ка покажи, что там у тебя! – сказал лавочник, приподнимаясь над столом. Его лысая голова, на которую упал блик света, неизвестно как затерявшийся в полумраке лавки, была похожа на поверхность гнилого яблока.– Немедленно.

Спитамен не мог сказать, что вызвало перемену в настроении продавца, однако дело принимало скверный оборот.

– Воришка,– произнес тот.– Иди‑ка сюда!

Спитамен отступил на шаг. Ему захотелось бежать. Он развернулся и шагнул к двери. В этот момент торговец ринулся к нему из‑за стола. Двигался он на удивление быстро, куда проворнее всех, кого Спитамен знал.

Когда лавочник метнулся от прилавка к двери, опережая Спитамена, тому показалось, что он переместился прямо в воздухе, словно ярмарочный артист, у которого из‑за спины тянется пара канатов.

Спитамен едва избежал столкновения. Уклонившись, он развернулся и бросился в обратном направлении, – к счастью, эта часть лавки была не сильно загружена.

Впереди он увидел дверь и нырнул в нее, не думая, что ждет его с той стороны. Спитамен увидел уходящие вниз ступени, часть из которых тонула во мраке. Пришлось спускаться. Инстинктивным желанием было зажмурить глаза и заткнуть нос, как он сделал недавно, окунаясь в зловонную воду канала.