Завораш. Разделение ангелов

Спитамен не мог сказать, что вывело лавочника из себя. Возможно, сам того не зная, он сделал что‑то, чего не должен был. Половина из тех, кого в итоге вылавливали из канала, оказывались не в то время и не в том месте. Возможно, лавочник принял его за кого‑то другого? Кто знает, кого он увидел сквозь темные стекла своих очков?

Торговец позади хрипел и сыпал проклятиями. А вместо топота, который должен был разноситься на всю лавку, слышалось лишь тонкое цоканье… Как будто некая обладательница длинных ногтей постукивала ими по дереву, а затем изо всех сил принялась скрести.

Спитамен преодолел десяток ступеней, когда его накрыла тень. Оглянувшись, он увидел вверху лестницы лавочника.

Был различим лишь его силуэт, но и этого оказалось достаточно, чтобы понять: что‑то не так с его ногами.

Совсем не так.

Спитамен увидел две пары могучих паучьих конечностей, на которых помещалось человеческое туловище. На концах этих лап находилось по когтю, каждый – длиной в предплечье взрослого человека. Именно их перестук он слышал минуту назад.

Модификант?

Но как такое могло быть?

Сращивание человеческого тела с частями тел животных было запрещено. За соблюдением закона следили клирики, а нарушителей жестоко карали. Попадались, правда, единицы, в основном из преступного мира, кто готов был рискнуть и все же обращался к хирургам‑модификаторам. Операции были простыми, а изменения – почти незаметными, так что определить композитное существо с первого взгляда удавалось не всем.

Внезапно все стало на свои места. А вдруг темные очки на половину лица – это не прихоть, а необходимость? Вдруг под ними уже не человеческие глаза, а пара паучьих глаз? Или даже – не пара?

Все это пронеслось в голове Спитамена за считаные мгновения, пока он смотрел на фигуру вверху лестницы.

А затем одним движением, в котором проворство паукообразного сочеталось с силой человека… Лавочник захлопнул дверь.

 

Глава 5

Камень, брошенный рукой мертвеца

 

Для Ноктавиданта день начался с длинного пути по темному и сырому коридору, где каждый звук был подобен дурной мысли, блуждающей по кругу. Света ламп едва хватало, чтобы различить серый камень стен и кроваво‑красную ленту письмен, сохранившуюся с той поры, когда они что‑то значили. Теперь письмена потускнели, лента прерывалась в некоторых местах, словно некий учитель в порыве гнева смахнул с классной доски писанину нерадивого ученика. Под ногами поскрипывала красная пыль.

Пол ощутимо шел под уклон. Впервые оказавшись в этом коридоре много лет назад, Ноктавидант случайно нащупал в кармане невесть как завалявшуюся там фруктовую косточку, которую шутки ради положил перед собой. Поначалу медленно, а потом все быстрее косточка скатилась вниз. Когда он нашел ее, она лежала у двери, которую покрывали все те же незнакомые письмена. Изваянная из багрового камня, эта дверь казалась вырезанной из глыбы застывшей крови. Он вспомнил, как с удивлением обнаружил, что выдыхает пар, в точности как один из тех курильщиков с пустыми глазами, которых можно встретить на городских улицах после наступления темноты.

Когда он вошел, оракул сидел, по‑птичьи сложив кожистые крылья вдоль туловища: безволосая голова наклонена, подбородок касается груди. С такого расстояния он казался спящим, однако его сон вряд ли можно было назвать спокойным. Время от времени по телу оракула пробегала волна судорог, отчего десятки прозрачных трубок, расходящихся веером из‑за его спины подобно второй паре крыльев, приходили в движение и начинали вибрировать, как струны гигантского музыкального инструмента. Большинство из них исчезали высоко вверху: они напоминали глумливые пуповины, с помощью которых в теле оракула поддерживалась жизнь. Буквально на глазах по одной из них вниз устремился поток бесцветной жидкости. Казалось, за спиной провидца раскрылся многоцветный веер: Ноктавидант наблюдал, как внутри трубок бегут ожерелья серебристых пузырьков.

Из одежды на оракуле была лишь набедренная повязка, протянутая между ног и завязанная на пояснице узлом. Под тканью не угадывалось ни малейшей выпуклости. Значило ли это, что оракул может оказаться женщиной?

– Ты звал,– сказал он, удивляясь тому, насколько чуждо звучит человеческий голос в этом странном месте. Слова отражались от стен крипты причудливым многоголосым эхом.– Зачем?

Тело оракула в очередной раз содрогнулось. Звякнули цепи; на его лодыжках они заканчивались металлическими браслетами, разнять которые можно было только с помощью инструментов. Кожа под ними загрубела и стала темной, словно пергамент, с которого соскоблили старый текст, а новый так и не написали. Ноктавидант был уверен, что оковы не снимали много лет, с того дня, когда израненного, но все еще дышащего летуна нашли в неглубоком овраге позади городских ворот.

До этого крылатых видели нечасто. Считалось, что они живут в городах высоко за облаками и почти никогда не спускаются на землю. Однако в тот день случилось необычайное: полсотни или больше этих созданий рухнули на землю в разных местах. Казалось, там, наверху, разразилась кровопролитная битва. А может, им негде стало хоронить своих мертвецов, и они решили просто вышвырнуть их? В любом случае, после падения тела выглядели так, будто их кромсали ножами. Как выяснилось позже, многим связали крылья за спиной, не оставив ни малейшего шанса на спасение.

Ноктавидант повторил вопрос. Оракул поднял голову, его веки затрепетали. Потрескавшиеся губы разомкнулись – как если бы расступился слой песка,– и оракул улыбнулся.

 

Длинная игла со звоном упала на дно металлической посудины, куда за последние пару минут отправился десяток ей подобных. По‑прежнему не говоря ни слова, Ноктавидант наблюдал, как рубиновая капля на ее конце превращается в облачко красноватого тумана.

Дюжина игл, думал он, дюжина капель крови. А раствор только слабо порозовел.

Ему так и не предложили сесть. Вокруг дымили жаровни, насыщая воздух десятком ароматов, но даже это не скрывало витающего в комнате желчного смрада. В окно задувал легкий бриз, веющий со стороны, но и он не мог разогнать липкую жару, лишь слегка колебал прозрачную ткань занавесок – длинных и узких, словно кто‑то провел по ним острыми когтями. Вид этих лоскутов наводил на мысль о вывешенных на просушку грязных бинтах. В углу стоял наполненный водой таз, на столике рядом – чашка с дымящимся питьем. Никто не потрудился погасить оплавленные до основания свечи, горевшие всю ночь напролет, не говоря уже о том, чтобы соскоблить толстый слой воска. Казалось, он все еще стекает по корешкам книг в кожаных переплетах, лежащих на столе, хотя свеча, забытая кем‑то на самом верху стопки, давно догорела. Там, где названия читались, они говорили сами за себя: книги по философии, врачеванию, географии, древней истории. Ноктавидант изучал корешки, пока его не отвлек мелодичный звон – на дно судна упала очередная игла.

Его собеседник первым нарушил молчание: