Завораш. Разделение ангелов
Однажды он уже видел такие большие кости. Их привозили торговцы с юга, а те покупали у странников, находивших в пустыне целые города, обитатели которых по‑прежнему не покидали своих жилищ: все, что от них осталось,– это занесенные песком гигантские скелеты.
Однако это оказались вовсе не чьи‑то останки. Приблизившись, Энсадум увидел развалины корабля. Поперечные балки – шпангоуты – поднимались на высоту роста двух взрослых мужчин. У основания они крепились к продольному брусу киля, словно настоящие ребра – к позвоночнику. Ему пришло в голову, что он смотрит на остатки древнего пиршества, будто насыщалась сама природа: ветер и колючий снег обглодали дерево, а сырость и туман довершили начатое. Оставалось загадкой, каким образом судно подобного размера оказалось вдали от большой воды, да еще на таком расстоянии от берега. В порту он видел краны, способные поднять вес в десятки тонн, однако сомневался, чтобы нечто подобное использовалось здесь.
Коснувшись дерева, Энсадум отдернул руку: оно было холодным и твердым как камень.
Говорят, вы можете читать мысли.
Его нынешний спутник не проронил и этих нескольких слов. Единственным звуком, который Энсадум слышал, был шорох его плаща. Он уже начал жалеть, что и сам не надел что‑то похожее: тогда ему не пришлось бы вздрагивать всякий раз, когда промокшая одежда липла к телу. Еще существовала надежда, что в месте, куда они направлялись, найдутся разожженный очаг и кружка теплого питья. Энсадум подумал, что готов отдать все за полчаса в горячей ванной, хотя наверняка обрадовался бы и тазу с губкой.
За все время они остановились лишь однажды – когда Энсадуму понадобилось избавиться от камешка в обуви, но и тогда проводник не произнес ни слова. Теперь саквояж в его руке весил в два раза больше. Дождь то начинался, то прекращался, и даже в редкие минуты затишья в воздухе висела морось, сквозь которую было ничего не видать.
Вы читали мои мысли, господин?
Он едва не рассмеялся в ответ. На самом деле любой практик умеет читать мысли не лучше какого‑нибудь восточного нобиля, разбирающегося в сортах вина. Едва пригубив бокал, тот может сказать, из какого сорта винограда оно сделано и даже то, на какой стороне склона произрастал виноградник.
Давно известно, что на сетчатке мертвеца сохраняется изображение последнего, что он видел при жизни. Известно и о воздействии различных ядов. И о том, что волосы и ногти непостижимым образом продолжают расти даже после смерти. А еще о том, что могут рассказать костный и спинной мозг, околоплодная жидкость, тщательно собранный пот или слезы, флегма, слюна, черная и желтая желчь, моча, семя… кровь.
С таким набором инструментов он мог сойти за безумца, которому нравится пытать и убивать людей. Пробирки и колбы, длинные ножи и совсем миниатюрные скальпели, иглы, крючки. Все, чем можно колоть, резать, протыкать. Одно орудие для того, чтобы проникнуть в спинной мозг, другое – чтобы забраться внутрь черепа, до самого мозга, не сделав при этом ни единого надреза. Длинные иголки, короткие. С загнутым кончиком, закрученные спиралью, прямые. Маленькая пила для костей. Большой тесак для мышц и хрящей. Щипцы, ножницы. Десяток лезвий: все пронумерованы и уложены – каждое в специальное отделение.
В Друннане, где тела мертвецов было принято бальзамировать, похожими инструментами пользовались жрецы. Для начала извлекались и раскладывались по отдельным сосудам внутренние органы. Для каждого была определена емкость своего особого цвета. Красный – для мозга, синий – для сердца, зеленый – для легких, желтый – для печени, черный – для почек, белый – для желудка. Затем на протяжении трех дней тело покойного коптили, поочередно сжигая перья, бумагу, прошлогодние листья. Орудия своего ремесла друннанские жрецы носили на поясе, словно знаки отличия.
Помимо инструментов в сумке лежали другие принадлежности: медная горелка, масленка, деревянная чашка для смешивания порошков, весы, десяток склянок – пустых, но с необходимыми пометками. Позже он заполнит их все, закупорит, а пробки зальет воском – в точности как предписано Процессом.
Внезапно ему вспомнилась деревянная рама на лодочном причале в начале пути. Такие рыбацкие жены используют для потрошения рыбы, только на этот раз на толстых цепях были подвешены куда более страшные трофеи: существа с подобиями человеческих лиц; с плавниками, которые заканчивались длинными отростками, напоминающими кисти рук; чудовища без головы; без тела, состоящие из одних перекрученных жгутов…
Энсадум внутренне содрогнулся, поймав на себе взгляд одного из них: единственный уцелевший глаз уставился на него с немым укором. Одни были совсем свежими, другие провисели под открытым небом не одну неделю, и их кожа высохла, обтянув тонкие кости. Потом он узнал, что некоторых из этих существ вынесло на берег во время паводка, других поймали в свои сети рыбаки. И поступили, как поступали всякий раз, когда на свет появлялся трехногий щенок или слепой теленок: тут же проломили голову…
Глава 2
Между «А» и «Б»
Разрушение – так это назвали.
Разрушение.
Первыми перестали работать простые механизмы – часы, печатные машинки. Затем настал черед более сложных, вроде тех, которыми пользовались кураторы. Их инструменты хоть и казались чудесными, все же оставались устройствами, изготовленными руками человека.
Никто не знал, почему это происходит; никто не мог сказать, сколько это продлится и тем более – когда закончится. Меньше чем за десять дней остановилось буквально все. Это напоминало умирание целого организма, когда один за другим гибнут внутренние органы и жизнь в теле постепенно угасает. Единственная городская газета поспешила объявить о конце света – за день до того, как перестала существовать сама: типографские станки не напечатали больше ни строчки. После этого оставались лишь слухи: телеграф отключился еще раньше. Поезда остановились. Некоторые сошли с рельсов или столкнулись друг с другом. Корабли дрейфовали в море, не в силах вернуться в порт, ведь навигационные приборы тоже были механическими.
Как ни странно, погибли немногие. Кто‑то получил ранения из‑за внезапно вышедших из‑под контроля механизмов, кто‑то оказался заперт в открытом море или глубоко под землей – в шахтах, откуда можно было выбраться лишь с помощью специального лифта. Другие пропали без вести, и их никто не искал, по крайней мере, о таком не сообщалось.
Первые огни появились, когда Энсадум уже отчаялся увидеть нечто подобное.
Пожалуй, еще никогда он не встречал столь неприветливой архитектуры. Дом производил гнетущее впечатление. Его формы казались нагромождением ломаных линий. Флигель на крыше едва слышно поскрипывал, хотя не было видно, чтобы он двигался. На нижнем этаже из распахнутого окна выдуло занавеску, и она повисла, прилипнув к влажному камню. Серое здание выглядело на фоне тусклого неба угольным наброском, сделанным второпях. Подумав об этом, Энсадум решил и в самом деле зарисовать его и даже определил место в блокноте: между двумя незаконченными эскизами человеческого тела в анатомическом разрезе.
