Зенитчик: Зенитчик. Гвардии зенитчик. Возвращенец

– Дизели?!

С одной стороны, мое удивление вызвано как самим наличием дизельного двигателя на английском танке, так и их количеством. Когда‑то читал, что одна из модификаций американского «шермана» имела два дизеля, но подобное решение английских инженеров стало для меня сюрпризом.

– Да, два дизеля, – подтверждает мою догадку танкист, – причем правый и левый отличаются немного, один вместо другого не воткнешь. Что еще? Скорость маленькая, еле‑еле двадцать километров в час выжимают. Ну, пушку ты сам видел, снаряды только бронебойные, пехоту даже шугануть нечем.

– Да‑а, подарок от английского пролетариата.

– Ладно, танк. Он ведь не сам по себе воюет. Воюет экипаж, а в этом вагоне тех, кто успел повоевать, по пальцам одной руки пересчитать можно. Федосеев и тот чуть ли не ветераном считается. У механиков по три‑четыре часа наезд, из пушки боевыми всего два раза стреляли.

– И как же вы воевать собираетесь?

– А вот так и собираемся, не хуже других. Если сразу в бой не пошлют, то будет возможность подучить молодежь хоть маленько. А то еще новую машину толком не освоили.

Осваивать будут уже в бою. От рассказов танкиста мне стало грустно, не завидовал я ему. Хоть и прикрыт он в бою толстой броней, а от подкалиберного или кумулятивного снаряда его танк беззащитен. «Колотушки» в немецкой ПТО уже заменяются более мощными пятидесятимиллиметровыми пушками. А сколько сюрпризов более крупного калибра ожидает старшину в следующем году. Если он до него доживет, конечно.

Между тем лязг буферов возвестил о снижении скорости эшелона, приближалась станция Усмань, где ждало нас с Сашкой решение дальнейшей судьбы. Сердце заныло от нерадостных предчувствий. Дверь теплушки с грохотом отъехала в сторону и в проеме поплыли пристанционные здания. Паровоз свистит, шипит контрпаром, и вагон, лязгнув последний раз, замирает. Нашего эшелона на станции не видно, наверное, он с другой стороны вагона.

– Ну, бывай, старшина, – прощаюсь я с танкистом, – может, когда и свидимся. Сашка, чего копаешься?

– И тебе удачи, сержант, – отвечает старшина.

Мы спрыгиваем на землю и ныряем под вагон. А вот и наш эшелон, дымится трубами буржуек, темнеет брезентом орудий и поблескивает штыками часовых у вагонов. Мелькнула трусливая мысль – проскочить в свой вагон, прикинуться ветошью и не отсвечивать, дескать, мы и не отлучались никуда. Но то, что наша отлучка прошла незамеченной для начальства – относится к ненаучной фантастике. Решив, что неприятности надо встречать лицом к лицу, а не поворачиваться к ним задом, я решительно направляюсь к вагону, в котором расположился взвод управления и отделение материального обеспечения, а также комбат и санинструктор. Сашка со своей злополучной винтовкой едва поспевает за мной.

Часовой у вагона нас узнает и пропускает без звука. Дверь вагона, по причине сбережения тепла, закрыта наглухо, и приходится несколько раз стукнуть по ней кулаком, прежде чем она покатилась в сторону. Платформы на запасных путях нет, пол теплушки оказывается на уровне моей груди, а у заряжающего над ним только голова торчит. В вагон нас буквально втаскивают за руки. За левую меня тащит сержант Федонин и, как только я оказываюсь на ногах, подмигивает мне, не рискуя ничего сказать вслух. И как это следует понимать? Все в порядке?

– Явились?

Серега делает шаг в сторону, и мы оказываемся перед комбатом.

– Так точно, явились, товарищ старший лейтенант.

– А ты что, язык проглотил?..

Филаткин характеризует умственные способности Коновалова очень нехорошими словами. Такими, что даже в этой ситуации режут слух.

– Так точно, товарищ старший лейтенант, – еле слышно бормочет Сашка.

– Не слышу! – взрывается комбат.

– Так точно, явились!

Коновалов почти кричит, ох, как бы не сорвался парень.

– Значит так, – принимает решение Филаткин, – прибудем на место – решим, что с вами делать. А пока ты идешь постоянным часовым на свой пост, до самого конца пути.

Указательный перст комбата нацеливается на широкую грудь красноармейца Коновалова.

– А ты, – палец смещается левее, – будешь стоять вместе с ним и контролировать, чтобы этот… часовой опять не заснул.

– Есть контролировать!

– Есть заступить на пост!

– Идите!

Комбат отворачивается и идет в глубину вагона, давая понять, что разговор с нами закончен. Мы быстренько сваливаем, чтобы дальше не нервировать начальство своим присутствием. Судя по первым впечатлениям, есть шанс отделаться дисциплинарным взысканием – не станет комбат шум поднимать, невыгодно ему это. К тому же сам он вырван из привычной среды и едет, как и большинство батарейцев, в неизвестность. И неизвестность эта его пугает – там ведь и убить могут, а судя по рассказам уже побывавших на фронте, вероятность такого исхода довольно высока. Но если со стороны Филаткина подлянки не последует, то надо будет припугнуть парочку неблагонадежных, потенциально склонных к стукачеству, но в оном пока не замеченных.

Прежде чем сменить часового, мы заскакиваем в свой вагон, нас там встречают почти как воскресших из мертвецов. Выясняется, что Шлыков доложил комбату о нашем побеге только при остановке на станции Грязи, сразу, как только смог. Можно понять лейтенанта – буквально у него на глазах красноармеец и младший командир дезертировали из эшелона на ходу. Есть от чего обалдеть. Сообщив взводному решение комбата, отправляемся менять часового.

Еще до отправления к нам подходит сержант Федонин.

– Не боись, все нормально будет.

– Да я уже понял, что комбат сор из избы выносить не будет. Твоя работа?

– Моя, – ухмыляется Серега, – я ему кое‑что объяснил. Да он и не сильно брыкался.

– Ну да, – соглашаюсь я, – особисты всех затаскают и самого комбата на карандаш возьмут. Что он сказал?

– Если до Воронежа догоните эшелон, то он рапорт писать не будет, а если нет.

Сергей понижает голос так, чтобы Сашка его не услышал:

– Я тут кое‑кого пообещал удавить, если эта история всплывет. Похоже, прониклись.

– Спасибо.

– Сочтемся, нам с таким командованием вместе держаться надо. Ладно, пошел я, загрузка тендера заканчивается, скоро поедем.

Мы тоже забираемся на ступени площадки вагона. Эшелон трогается. Едем мы молча. Вижу, что Сашка хочет что‑то сказать, но не решается. Наконец, он не выдерживает.

– Простите меня, товарищ сержант, подвел я вас. Я никогда больше… ей богу. Вот вам крест.

И он истово начинает креститься, на глазах у парня наворачиваются слезы.