Белый Сокол

По залу прокатился шокированный шепот, куда более громкий, чем позволяли приличия. Отступать было больше некуда.

Рю видел, как напрягся отец, как заиграли желваки на его скулах, но когда мужчина заговорил, его голос был таким же твердым и спокойным, как и всегда:

– Уверен ли ты в своем выборе? Отказавшись принимать свою судьбу, ты должен будешь покинуть пределы поместья до захода солнца. Ты можешь взять с собой только свои вещи и своего коня. Ты не будешь больше зваться гордым именем Омано и никогда более твои потомки не будут носить это имя!

Шум в зале все нарастал, и на последних словах голос Атумы все‑таки дрогнул. Рю очень хотелось верить, что отцу больно говорить такое своему младшему сыну, но он знал, что для Атумы важны лишь репутация и положение главы клана. Придется удовлетвориться этим. Поэтому, все так же глядя отцу в глаза, Рю твердо сказал фразу, которую повторял про себя множество раз в последние дни:

– Я, Рю, отныне отрекаюсь от рода Омано. И впредь буду сам выбирать свою судьбу.

После он выдержал паузу, все так же глядя отцу в глаза. Тот тоже не отводил взгляда, и даже несмотря на разделяющее их расстояние, Рю почти физически чувствовал ярость Атумы. Но Рю много раз приходилось сталкиваться с яростью главы семейства, и он выдержал ее, не дрогнув.

Он сделал это! Спустя столько лет презрения, издевок и отвержения Рю дал отпор своей семье, своему клану. Его поступок был церемониальным эквивалентом плевку в лицо, но имел куда более далеко идущие последствия. В Гирине без имени делать было нечего. Род человека определял его место в обществе, его занятие и отношение к нему окружающих. Имя рода было первым, что спрашивали при знакомстве, и последним, что произносили, предавая тело усопшего огню. И не было для гиринца ничего страшнее потери этого имени, ведь оторванный от рода человек мог рассчитывать лишь на жизнь нищего или преступника. Даже монахи не брали в свои монастыри тех, кого отверг их род. И потом, добровольное отречение от своего клана для большинства было чем‑то немыслимым, особенно когда речь шла о таком знаменитом клане, как Омано. И Рю был уверен, что все собравшиеся родственники сейчас размышляют о том, что теперь с ним станет. Но то, что он задумал, не привиделось бы им даже в самом безумном сне.

Когда шум в зале наконец начал сходить на нет, Рю развернулся и двинулся к выходу. Люди давали ему дорогу. Хотя правильнее было бы сказать, что они с ужасом или отвращением отшатывались в сторону, когда он проходил мимо. В последний раз кто‑то из отпрысков Омано отрекался от семьи несколько сотен лет назад, и Рю знал, что это событие будет обсуждаться как минимум еще столько же.

Единственной, кто не отшатнулась от него, была Кора, его младшая сестра. Девочка подняла на него мокрые от слез глаза и хотела было что‑то сказать, но нянька жестко дернула ее в сторону. Сердце Рю сжалось от этого зрелища, они всегда были близки с сестрой, она любила холодными зимними вечерами слушать истории, которые Рю находил в старых книгах. Но он знал, что традиции семьи слишком крепко сидят в сознании девочки и она никогда не последовала бы за ним в изгнание. С ранних лет она только и мечтала о том, как старейшины выберут ей богатого и уважаемого мужа, которому она родит сильных наследников. И истории, которые она хотела услышать, всегда повествовали о великих воинах и их верных женах.

«Прости меня, Кора, – подумал Рю, в последний раз глядя на сестру, – но я должен был выбрать себя».

У конюшни его уже ждал конь, в седельных сумках которого прекрасно поместились все немногочисленные пожитки младшего сына Омано. Рю ласково потрепал коня по морде, в последний раз окинул взглядом поместье. Солнце почти достигло зенита, и в его жестком ярком свете все казалось особенно четким: темно‑зеленые с черепичными крышами и расписными колоннами здания поместья, небольшие остроконечные алтари различным духам, две скульптуры мифических зверей‑охранников у ворот, аккуратно остриженные деревья и ажурные ярко раскрашенные беседки в саду. В поместье было тихо, все жители все еще находились в главном зале, где продолжалась церемония совершеннолетия, и из‑за этого родной дом вдруг показался Рю не более чем красивой картинкой в иллюстрированной книге. Впрочем, для него это место теперь и правда было не более доступно, чем волшебные сады и дворцы с картин.

«Сегодня начинается моя новая жизнь!» – с этой мыслью он направил коня к воротам, чтобы более никогда не возвращаться.

Бравада и уверенность стали рассеиваться где‑то через полчаса, и на смену им пришли страх и сомнения. Порвать все связи с прошлым было удивительно легко. Но вместе с семьей, которая никогда его не принимала, в прошлом остались и стабильность, которую давали жесткие традиции Омано. Всю свою жизнь Рю знал, чем он будет заниматься сегодня, завтра и даже в следующем месяце. Но эта жизнь закончилась и будущее из ярко освещенной дороги превратилось в темную предательскую тропу по краю обрыва. И когда осознание своего положения наконец накрыло юношу, он испытал страх столь сильный, что едва мог дышать. Ему пришлось вспомнить все, чему его учили мастера боя, чтобы сосредоточиться и трясущимися руками направить коня в ближайшую рощу.

Въехав в рощу, Рю кое‑как сполз с коня и накинул повод на ближайшую ветку. К счастью, по роще протекал небольшой ручеек, и Рю, упав рядом с ним на колени, плеснул себе холодной водой в лицо. Он делал это до тех пор, пока дыхание не успокоилось и сердце перестало как бешеное стучать в груди. Тогда юноша позволил себе упасть спиной в мягкую сочную траву и снова подумать о будущем.

У него был план, который он продумывал не один месяц перед церемонией. И у него было все необходимое для воплощения этого плана в жизнь. В седельных сумках у него была карта, а на ней – дорога до Карота, главного порта страны. В Кароте всегда много кораблей. Наверняка найдется капитан, который согласится взять к себе лишнего матроса. И когда корабль причалит в порту на Континенте, новая жизнь Рю действительно начнется. «Вот тогда‑то и будет время паниковать, – попытался успокоить себя юноша, – а пока ты знаешь, что делать».

В конце концов, ему удалось восстановить дыхание и отделаться от удушающего чувства страха, но он решил остаться в роще еще ненадолго. Над его головой шелестели ярко‑зеленой листвой камфорные деревья, небольшие яркие птички перелетали между ними туда‑сюда, а еще выше по небу неспешно ползли маленькие белые облака. Эта умиротворенная атмосфера вкупе с полуденной жарой и пережитым стрессом разморили Рю, и он сам не заметил, как задремал, прикрыв глаза рукой.

Поглощенный переживаниями, Рю не заметил, что все это время за ним наблюдали. Впрочем, возможно, даже заметь он сидящую на одной из низких веток белую птицу, то не придал бы этому значения. Но если бы юноша разбирался в птицах чуть лучше, он не смог бы не обратить внимания на странности в ее поведении. Сокол, а это был именно он, – не та птица, которую часто можно встретить в тени деревьев. Но еще более странным было то, что сокол неподвижно сидел на ветке и смотрел на Рю, и пока тот пытался справиться с неожиданным приступом паники, и когда он задремал на залитой солнцем поляне. Птица улетела лишь тогда, когда юноша, проснувшись, снова двинулся в путь.

 

Глава I