Больное сердце
Тимона вдруг осенило:
«Так ведь и я тоже прыгал! И тоже гробанулся, звездец! Сердце, чтоб его!..»
«Это у меня сердце! Ну точно, раздвоение…»
«Погоди! Я сейчас постараюсь очень подробно вспомнить, как это было у меня. Может, и ты увидишь…»
И Тимофей стал вспоминать…
На посадку заходил небольшой винтовой самолет. Белый, с синей полосой…
У него получилось очень здорово – будто заново все пережил. Истеричный Тимур долго молчал. Потом буркнул:
«Что еще за исторический визель?»
«Визель – значит, видео, визуальный?.. Так вот, это не видео. Это было со мной на самом деле. Перед тем, как я тут очнулся».
«Ага! А я на самом деле высаживался на Солнце. Ночью, чтобы не сгореть».
«Но ведь ты раньше не видел этого вид… визеля, так? Как бы ты мог его придумать так точно, с деталями?»
«Смотрел когда‑то, может, да забыл… Какой это век? Девятнадцатый? Братья Райт, все такое…»
«Сам ты Райт! Это двадцать первый!» – почему‑то обиделся Тимофей.
«То есть, ты хочешь сказать, что прыгнул в двадцать первом веке, а приземлился в двадцать третьем, да еще и прямо ко мне в башку?»
«Получается, так. – Тимон мысленно похолодел. Очень уж четко, объясняюще все озвучил ситуацию Тимур. – Ты уж прости, но теперь мне, похоже, не выпрыгнуть».
Глава вторая
Окончательно увериться, что он не сошел с ума, а действительно делит одно тело с кем‑то еще, не смог пока ни Тимон, ни Тимур, но споры и разбирательства по этой теме они пока оставили, поскольку оба вспомнили, что данная ситуация не самая критическая в их положении. Действительно жизненно важной была сейчас проблема с сердцем, ведь обоим было понятно, что во время прыжка с парашютом оно отказало. Тимофей понимал еще и то, что со своим сердцем он расстался навсегда, равно как и с телом; как минимум руки он уже видел, и они были явно чужими: с большими ладонями, широкими запястьями – совсем не его «цыплячьи лапки». То есть вместе с телом общим было сейчас у них и сердце. Больное сердце, из‑за которого они… ну хорошо, в данном случае Тимур попал в клинику. Сейчас сердце не болело, но дискомфорт в груди оставался, и очень хотелось выяснить, к чему пришли медики и что им уже удалось сделать.
Тимон по‑прежнему не мог шевелиться, но и Тимур не смог ни сесть, ни даже дотронуться до груди – сиреневый «туман» препятствовал этому, становясь неподатливо‑упругим.
«Что это за хрень?» – спросил Тимофей.
«Медея, – ответил Тимур. – Медицинская система. Я не медун, в деталях не разбираюсь, но вот то самое облако, в котором я лежу, – часть всей этой большой дуроты… охрененно умной дуроты!.. которая может вылечить кучу болезней без участия врачела».
«Врачел, ты говорил, это врач‑человек? Он вообще придет? Как я понял, твое сердце даже у вас вылечить пока не могут, так что Медея эта, похоже, нам просто помереть не дает, а не лечит».
«Не знаю, – неохотно ответил Тимур. – Ну да, Медея сердце не вылечит, но что‑то у меня сейчас вообще как‑то не так внутри… Надо врачела, реального медуна ждать, пусть расскажет».
Ждать пришлось недолго. Послышались легкие шуршащие шаги, и рядом с Тимоном‑Тимуром возникла симпатичная девчонка – лет двадцати на взгляд Тимофея – с ярко‑желтыми короткими волосами и в точно такого же цвета блестящем комбинезоне.
Тимур мысленно фыркнул:
«Какая она тебе девчонка? На медунов знаешь сколько учатся? Ей не меньше тридцатника, а то и все пятьдесят. Хотя нет, медуницы обычно себе для солидности…»
Договорить он не успел, девчонка… ладно, пусть будет девушка… заговорила тоже. Только, разумеется, вслух:
– Тимур Шосин! Меня зовут Осень Славина, я кардиомед третьего счета. Приветствую тебя в нашей клинике и поздравляю с перенесенной операцией.
«Что?! – захотелось выкрикнуть Тимону. – С какой операцией?!» Но оказалось, что говорить вслух он тоже не мог – губы и голосовые связки не подчинялись ему, как и все остальное. Но вместо него с этим прекрасно справился Тимур:
– Что?! С какой операцией?!
– У тебя остановилось сердце, – широко улыбнулась желтая Осень. – Чтобы не лезть в медицинские дебри, скажу простым языком: оно сломалось. Его было уже не вернуть в рабочее состояние. Поэтому я поздравляю тебя с новым сердцем! Теперь ему не страшны никакие нагрузки.
– Но мой отец… – Тимур заткнулся, и Тимон «услышал», как тот безжалостно материт себя за то, что чуть не проговорился.
– Твой отец давно погиб, – удивленно посмотрела на него медуница.
– Да, но… он был бы против. Он не любил всяких вот этих замен живого на искусственное. И в память о нем я не хотел…
– Если бы мы не поставили тебе это сердце, не было бы вообще никакой памяти. Ты бы умер. Ты и так умер, провел в состоянии клинической смерти больше, чем… Впрочем, все обошлось. Ты снова жив, ты в здравом уме, ты можешь не думать о своем сердце. Оно надежно настолько, что с ним тебе можно все!
Тимофей «услышал», как забегали мысли Тимура:
«Ага! Я был мертвым дольше, чем можно! Мозг не получал кислород… Вот что такое этот Тимон – последствие клинической смерти! Нужно сказать ей о голосе в моей башке!.. Нет… Шакс! Нельзя говорить! Меня исключат из училища!.. О‑па… А с железякой вместо сердца не исключат?..»
Тимон был тоже обескуражен услышанным, поэтому даже не успел вмешаться во «внутренний монолог» Тимура. Тем более тот уже вновь говорил с Осенью:
– Значит, с этим сердцем нет никаких ограничений?
– Представь себе! – Улыбка желтой медуницы стала еще шире. Зубов, как показалось Тимону, было у нее штук сорок – и все сверкали идеальной белизной.
– То есть, я могу продолжить учебу в космолетном?..
Улыбку с лица Осени будто унесло ветром. Осенним.
– Видишь ли… – сказала она. – Одно небольшое ограничение у этого сердца все‑таки есть. Оно не выносит сильного холода.
– В космос летают не в холодильниках!
– Да. Но сам космос… Насколько мне известно, температура там близка к абсолютному нулю.
