Человек в лабиринте

Нед Раулинс поджал губы.

– Такой большой? Да он, наверное, размером в сотни километров.

– Виден только наружный вал. Лабиринт обнесен кольцеобразной стеной высотой в пять метров. Длина вала по периметру – тысяча километров. Но…

– Да, я знаю, – прервал его Раулинс и тотчас покраснел с той обезоруживающей беззащитностью, которую Бордман считал такой милой и которую намеревался использовать в своих целях. – Прошу прощения, Чарльз. Я не хотел вас перебивать.

– Не страшно! Так о чем ты хотел спросить?

– Вон то темное пятно внутри стен… Это и есть сам город?

Бордман кивнул:

– Центральная часть лабиринта. Двадцать или тридцать километров в диаметре, и лишь Господь ведает, сколько миллионов лет назад он был выстроен. Именно там мы отыщем Мюллера.

– Если туда проникнем.

– Когда туда проникнем.

– Да, конечно. Когда проникнем, – поправился Раулинс и сразу же покраснел. Именно эта обезоруживающая наивность и нравилась в нем Бордману. – Но разве не может получиться, что нам не удастся в него проникнуть?

– Мюллеру удалось, – заметил Бордман. – Он там.

– Ему первому удалось это. Все остальные не смогли. Так вдруг…

– Пробовали многие, – ответил Бордман. – Но без соответствующего снаряжения. Мы справимся. Должны. Так что не думай об этом, лучше полюбуйся посадкой.

Космический корабль снижался. Слишком быстро, подметил Бордман, ощущая дискомфорт от резкого торможения. Он не любил межзвездные путешествия, и хуже всего были посадки. Но это было необходимым. Нед сидел напрягшись, с горящими от любопытства глазами. «Вне сомнения, у этого мальчишки больше сил, и здоровья, и сообразительности, чем это порой кажется. Многообещающий молодой человек, как сказали бы несколько веков тому назад. Был ли я в молодости таким же?» Однако ему казалось, что он всегда был взрослым – сознательным, рассудительным, уравновешенным. Теперь, после восьмого десятка, когда полжизни уже прожито, он мог оценивать себя объективно и сомневался, что изменился хоть сколько‑то со своего двадцатилетия, и характер его остался таким же, как и прежде… Он блестяще овладел искусством управления людьми и теперь стал мудрее, но характер его остался без перемен. А вот Нед будет через шестьдесят лет совершенно иным человеком – немного в нем останется от молокососа, что сидит в соседнем кресле. Скептичный по натуре, Бордман допускал, что именно эта миссия окажется проверкой на прочность и избавит Неда от наивности.

Бордман прикрыл глаза, когда корабль вышел на последний вираж перед посадкой. Сила тяжести навалилась на его старое тело. Ниже, ниже, еще ниже. Сколько посадок на различных планетах он уже совершил, и всегда им владело это неприятное чувство. Работа дипломата заставляла постоянно перемещаться с места на место. Рождество на Марсе, Пасха на одном из миров Центавра, Зимнепраздник на одной из вонючих планет Ригеля, а теперь это задание – самое сложное из всех. «Человек ведь создан не для того, чтобы мотаться от одной звезды к звезде, – думал Бордман. – Я потерял уже ощущение огромности космоса. Говорят, мы живем в великую эру расцвета человечества, но мне кажется, что человек более счастлив, когда изучает песок на каком‑нибудь острове среди голубого моря, чем скитаясь между мирами.

Он сознавал, что под влиянием притяжения планеты Лемнос, на которую корабль так быстро спускался, лицо его исказилось. Мясистые щеки обвисли, не говоря уже о складках жира на животе, ведь он был полным человеком. Без особых усилий он мог бы привести свой внешний вид в соответствие с модными формами молодого современного человека; в эту эпоху люди за сотню вполне могли выглядеть как подростки. Но Бордман в начале своей карьеры сознательно позволил себе стареть. Это было своего рода инвестицией: теряя в шике, он выигрывал в авторитете. Его бизнесом было консультировать правительственных чиновников, а те предпочитали советы солидных мужчин, а не желторотых юнцов. Последние сорок лет Бордман всегда выглядел на пятьдесят пять и надеялся сохранять этот образ уверенного и энергичного зрелого мужчины еще лет пятьдесят. Позже, на закате карьеры, он снова позволит времени поработать над собой. Тогда пусть седеют волосы, западают щеки; он станет делать вид, что ему неизменно восемьдесят лет, и сменит роль Улисса на Нестора. И сейчас у профессионалов принято выглядеть так, будто они лишь слегка не в форме.

Он был низкого роста, но производил столь солидное впечатление, что легко становился центральной фигурой за любым столом переговоров. Его широкие плечи, мощная грудная клетка и длинные руки подошли бы скорее гиганту. Лишь когда он вставал, обнаруживался его низенький рост, но сидя он мог внушать страх. Он не раз убеждался в полезности этого своего недостатка, поэтому никогда не пытался его исправить. Человеку более высокого роста скорее присуще отдавать приказы, а не советы, он же никогда не любил командовать, предпочитая осуществлять власть более деликатными способами. Тогда как невысокий мужчина, солидно выглядящий за столом, вполне способен править империями. Империями управляют, как правило, не вставая.

Вид у него был вполне властный. Пухлый, но четко очерченный подбородок, крупный, широкий нос, солидный и решительный рот, огромные курчавые брови, волосы черные, густо торчащие над массивным лбом с мощными надбровными дугами, способным произвести впечатление даже на неандертальца. На пальцах он носил три перстня: в одном гироскоп из платины и два рубиновых с почти бесцветными вкраплениями урана‑238. Одевался скромно и традиционно, любил плотные ткани и почти средневековый покрой. В какой‑нибудь другой эпохе он мог быть великосветским кардиналом или честолюбивым премьером. Наверняка он стал бы важной персоной в любое время и при любом дворе. Он стал важной персоной и сейчас. Расплатой за это была кутерьма путешествий. Вскоре ему предстоит высадиться еще на одной чужой планете, где воздух пахнет не так и солнце не такого, как на Земле, цвета. Бордман нахмурился. Долго ли они еще будут садиться?

Он посмотрел на Неда Раулинса. Парень двадцати двух – двадцати трех лет, сплошная невинность, хотя достаточно взрослый, чтобы знать о жизни больше, чем он это показывает. Высокий, вполне симпатичный и без помощи пластической хирургии, светлые волосы, голубые глаза, крупные подвижные губы, ослепительно‑белые зубы. Нед был сыном покойного теперь теоретика дальней связи, одного из самых близких друзей Ричарда Мюллера. Возможно, это поможет им начать с Мюллером переговоры, весьма сложные и деликатные.

– Чарльз, вам нехорошо? – спросил Раулинс.

– Переживу как‑нибудь. Сейчас сядем.

– Посадка кажется такой долгой, правда?

– Осталась всего минута.

Лицо парнишки почти не изменилось под действием торможения, только левая щека слегка оплыла – и ничего больше. Подобие выражения глумливой насмешки на этом открытом юношеском лице производило странное впечатление.

– Уже скоро, – пробормотал Бордман и закрыл глаза.