Черное сердце

– Не смей, – она смотрит мне прямо в глаза. Целый месяц приходилось ее избегать, и теперь этот взгляд прожигает меня насквозь. – Ты, конечно, весь из себя смазливый мерзавец, но больше тебе в мое сердце не пролезть – я больше не позволю тебе вешать мне лапшу на уши.

– Да я и не хочу. Никогда не хотел.

Она выходит из машины.

– Пошли. Нам еще нужно вернуться в Веллингфод до отбоя.

Шагая следом за ней к лифту, я обдумываю ее слова. Лила нажимает кнопку «П‑3». Видимо, «П» – это пентхаус: лифт с такой скоростью взмывает вверх, что уши закладывает. Сумка‑портфель сползает у нее с плеча, сама она чуть подалась вперед. В это мгновение в своем черном пальто Лила кажется мне слабой и усталой, она похожа на птичку, пробивающуюся сквозь бурю.

– Как здесь оказалась моя мать?

– Сделала одну глупость, – со вдохом отвечает Лила.

Она имеет в виду ту историю с Пэттоном или что‑то еще? Во время нашей последней встречи на руке у матери было кольцо с розоватым камнем. А еще раньше я нашел в старом доме одну фотографию. На ней мама такая молодая, похожа на Бетти Пейдж. Позирует в нижнем белье. Ту фотографию точно делал не отец. Может, Захаров. Да уж, есть о чем волноваться.

Двери лифта открываются, за ними оказывается огромная комната с белыми стенами, черно‑белым мраморным полом и потолком в марокканском стиле, высотой метров пять – не меньше. Ковра нет, поэтому наши шаги отдаются громким эхом. Вокруг камина в дальнем конце комнаты стоят диваны. Там кто‑то сидит. Три огромных окна выходят на Центральный парк – на фоне сверкающих городских огней он кажется черным пятном.

Подойдя ближе, вижу, что на диване сидит мама в полупрозрачном белом платье, такого я у нее не видел. Кажется, дорогое. В руке у нее бокал с янтарной жидкостью. Мать не вскакивает, не принимается болтать, как обычно, – только улыбается сдержанной, почти испуганной улыбкой.

Но меня все равно охватывает несказанное облегчение.

– Ты жива.

– Добро пожаловать, Кассель, – здоровается стоящий у камина Захаров.

Он подходит к Лиле и целует ее в лоб. Точь‑в‑точь хозяин какого‑нибудь роскошного поместья, а не преступный босс в своей огромный квартире на Манхэттене.

– Хорошая квартира, – я киваю (надеюсь, что вежливо).

Захаров по‑акульи улыбается. Из‑за отсветов камина его светлая шевелюра кажется золотой. Даже зубы блестят золотом, и я невольно вспоминаю Гейджа и пистолет, приклеенный скотчем у меня в шкафу.

– Лила, иди, займись домашним заданием.

Лила с перекосившимся от гнева лицом легонько дотрагивается до своей шеи – там у нее шрамы, она же теперь полноправный член преступного клана, а не просто дочь Захарова. Но ее отец не обращает внимания. Наверное, он даже не осознает, что только что обошелся с ней, как с ребенком.

– Иван, ты не против, если мы с Касселем пару минут побеседуем наедине? – осторожно спрашивает мама.

Она встает, берет меня под руку и уводит по коридору в необъятную кухню с полами из черного дерева. Столешница‑остров в центре облицована ярко‑зеленым камнем – возможно, малахитом. Сажусь на высокий табурет, а мама ставит на плиту прозрачный стеклянный чайник. Она хорошо ориентируется в квартире Захарова, и мне от этого не по себе.

Очень хочется схватить ее за руку, удостовериться, что это не сон, но мать занята и будто не замечает меня.

– Мам, я так рад, что ты… Но почему ты нам не позвонила и…

– Я совершила серьезную ошибку, очень серьезную, – она открывает серебряный портсигар, достает сигарету, но не прикуривает ее, а кладет на столешницу. Никогда раньше не видел маму такой взволнованной. – Зайчик, мне нужна твоя помощь.

Мне невольно вспоминается Мина Лэндж – неприятная ассоциация.

– Мы очень волновались. Несколько месяцев от тебя не было вестей, а в новостях что показывают – видела? Пэттон жаждет твоей крови.

– «Мы волновались»? – с улыбкой спрашивает мама.

– Я, Баррон, дедушка.

– Замечательно, что вы с братом снова сблизились. Мои дорогие мальчики.

– Мама, тебя показывают по всем каналам. Я серьезно. Копы тебя повсюду ищут.

Мать нетерпеливо качает головой.

– После тюрьмы я хотела раздобыть денег по‑быстрому. Мне, зайчик, ох как трудно было в тюрьме. Я все время планировала то дельце, планировала, чем займусь, когда выйду. Кое‑кто был мне должен, кое‑что было припасено на черный день.

– Например?

– Бриллиант Бессмертия, – отвечает она почти шепотом.

Я видел на ней то кольцо. Она надевала его один раз, после смерти Филипа, когда мы обедали в ресторане. У этого камня уникальный цвет – будто в стакане воды растворили каплю крови. Тогда я решил, что ошибся, перепутал, хоть и знал, что у Захарова на булавке для галстука подделка. Мало ли – может, оригинал он просто припрятал. Уж конечно, я и подумать не мог, что его украла моя мать.

– Ты его украла? – одними губами спрашиваю я, оглядываясь на дверной проем. – Обокрала его?

– Это было очень давно.

Поверить не могу, что она так спокойно об этом говорит.

– Еще когда ты с ним мутила? – шепотом спрашиваю я.

Видимо, в первый раз в жизни удалось хорошенько ее удивить.

– Я…

– Я нашел фотографию, когда убирался в доме. У фотографа кольцо – точь‑в‑точь как у Захарова с дедушкиных снимков. Тогда я не был уверен, но теперь знаю наверняка.

Мама оглядывается на дверной проем, потом снова на меня. Прикусила нижнюю губу, так что помада слегка размазалась по зубам.

– Ладно. Да, было. Тогда или около того. В общем, я его украла и заказала копию… Я знала, что он захочет вернуть камень даже спустя столько лет. Без него он оказался в неловком положении.

Да уж, это мягко говоря. Глава преступного клана точно не захочет, чтоб все вокруг догадались, что у него украли главную его драгоценность. Причем украли много лет назад, а он с тех самых пор щеголяет с подделкой. Особенно, если эта драгоценность – Бриллиант Бессмертия, который, если верить легендам, делает своего владельца неуязвимым. Это же будет явная демонстрация слабости.

– Ага.

– Вот я и подумала, что продам камень обратно.