Дева Луны

– Да кто его может мне внушить? – наигранным тоном спросил Хорн.

– Колдунья какая‑нибудь или ворожея, – продолжал упорно гнуть свою линию Птица. – У меня в детстве, помню, случай был. Начал мне каждую ночь сниться один и тот же сон. Сначала я оказываюсь в каких‑то тёмных подвалах. Долго там брожу, не могу найти выход. Иногда даже приходилось ползком просачиваться. Страшно до жути! Ползёшь, ползёшь, проход всё уже и уже и никак не заканчивается.

– И что было дальше? – заинтересовался Хорн.

– Дальше? – переспросил Птица и продолжил: – Дальше я всё время оказывался в большой комнате с чёрными занавесками на окнах. Посреди комнаты стоит стол, накрытый чёрной скатертью. А за столом сидит старуха, тоже вся в чёрном, и смотрит на меня.

– Да ну! Какая ещё старуха? – недоверчиво спросил Хорн.

– Какая, какая! – передразнил его Птица. – Такая! Сидит молча за столом и смотрит прямо на меня. Смотрит и смотрит. Смотрит и смотрит.

– Ну и что?

– А потом из‑за стола возникает чёрная рука и ка‑а‑ак потянется ко мне.

– Какая рука? – Хорн уже почти не сомневался, что Птица над ним попросту издевается.

– Чёрная такая, волосатая вся, и ногти длинные‑предлинные. И тянется она быстро так, сначала по стене, словно тень, потом по потолку, а с него прямо к моему горлу.

– А ты чего?

– А чего я? – пожал плечами Птица. – Пугался во сне до жути и тут же просыпался весь в поту.

– Ну и дела! – снова наигранным тоном протянул Хорн.

– До чего ведь дошло? Дошло до того, что я спать боялся ложиться. Понял, да? – невозмутимо продолжал Птица. – Каждую ночь мне та старуха являлась. Никак выспаться не давала. Я уже, знаешь, и так и сяк. И со светом спал, и на улице. Ничего не помогало. От постоянной бессонницы вялый стал совсем, болезненный, еле на ногах держался. Ещё бы немного – и, наверно, того. Поминай лихом!

– И что ты сделал? – спросил Хорн.

– Повели меня к бабке одной – она в другой деревне жила. Знала заговоры там всякие, молитвы. В общем, милая такая бабка оказалась, довольно интеллигентная. Завели меня к ней в дом, значит, усадили на стул, и она как начала что‑то там шептать, сплёвывать и руками водить. Полчаса, наверное, заговаривала. Я сижу, как дурак, боюсь пошелохнуться: вдруг чего‑нибудь испорчу невзначай. Пришлось бы потом всё заново начинать. Поводила она, пошептала и говорит: «Всё, милок, можешь идти». Ну я ей сказал, мол, спасибо и вышел. Приезжаю домой, ложусь вечером спать и, представляешь, первый раз за всё это время смог нормально выспаться. Я наутро такой счастливый был, будто заново родился. И больше мне тот сон ни разу не снился. Как рукой сняло! Вот оно как бывает!

– Так, а что это за старуха‑то во сне была? Она что‑нибудь про неё рассказала? – спросил Хорн.

– Да шут её знает, что за старуха. Бабка сказала, что, мол, сглазили меня где‑то. Может, нарочно, а может, случайно. Вот она у меня этот сглаз своими заговорами и сняла. Очистила, стало быть.

– Ты хочешь сказать, что меня тоже кто‑то сглазил? – спросил Хорн.

– А я знаю? – ответил Птица. – Я только хотел сказать, что сон можно внушить. А ты уж сам решай, сглаз это или что похуже. А не можешь сам решить – обратись к кому‑нибудь, кто сможет. Вроде бабки моей.

– А ты знаешь кого‑нибудь из таких людей? – снова спросил Хорн.

– Среди местных вроде таковых нет, – задумался Птица. – Ты лучше вот что. Спроси‑ка лучше у друга своего, Александра Македонского, про учителя его.

– Учителя? Какого учителя?

– У него учитель был, монах, который его научил всяким штукам. Живёт он, по‑моему, где‑то не так далеко отсюда – в горах. Александр Македонский рассказывал, что монах этот много чего умеет. Даже чудеса всякие, дескать, способен устраивать. Вдруг он тебе помочь сможет или, на худой конец, подскажет чего дельного.

– Ладно, – согласился Хорн. – Надо будет обязательно спросить про этого монаха. Спасибо тебе за совет.

– Да не за что, – ответил Птица. – На вот, держи свой топорик. Подлатал я его тебе немного. Поживёт ещё маленько.

– Спасибо, – поблагодарил Хорн.

Топорик, действительно, теперь выглядел как новенький. Топорище сидело прочно – Птица укрепил его металлическими клиньями. Засунув топорик себе в рюкзак, Хорн направился к костровищу. Там его уже ожидали другие участники охоты.

Александр Македонский сидел на бревне напротив догоревшего костра. Косой и Углерод сидели рядом на сосновых чурбанах. Они в очередной раз отчитывали Фрола, который, по‑видимому, только что вернулся с Ручья, куда ходил с утра за водой. Фрол явно был с похмелья, причём довольно глубокого. Передвигался он медленно и даже как‑то осторожно. На вопросы отвечал с большим трудом, мотая головой, при этом то и дело с усилием зажмуривая глаза.

– Меня одно удивляет, – сокрушался Александр Македонский, – как ты умудряешься это делать?

– А чего ты опять‑то начинаешь? – отвечал невпопад Фрол.

– Э‑э, нехорошо ты сделал, – поддержал Косой и, немного подумав, воспитательным тоном добавил: – Нехорошо так делать!

– Ты склад какой‑то нашёл, что ли? – продолжал Александр Македонский. – Где ты это всё берёшь?

– У соседей, – пробурчал Фрол. – Выменял.

– На что выменял? У тебя же нет ничего.

– На что надо, на то и выменял! Тебе‑то что? – разволновался Фрол.

Прежде чем продолжать беседу дальше, Александр Македонский негромко, но очень смачно выругался, чтобы хоть немного успокоить свои чувства. Заметив это, Косой решил заполнить образовавшуюся паузу:

– Ай как нехорошо ты сделал! – покачал головой он.

К этому времени Александр Македонский уже смог говорить более спокойным тоном.

– Вот что, дорогой Фрол, – подчёркнуто вежливым тоном начал он. – Каждый раз одно и то же. Говоришь, говоришь, а тебе что в лоб, что в темя – всё одно. Короче, мне это надоело, да и не только мне. По‑хорошему ты, видимо, не понимаешь, поэтому придётся применить более жёсткие меры.

Фрол очень внимательно слушал Александра Македонского, нахмурившись и слегка подёргивая бровями и губами. По всему было видно, что он усиленно пытается соображать.

– Короче, ты понял? – продолжал Александр Македонский. – Это последнее предупреждение. Ещё один такой прокол – и всё. Мы более не будем задерживать тебя здесь. На что ты нам такой сдался? Толку от тебя никакого, а проблем выше крыши. Ещё раз появишься в нетрезвом виде – мы тебя на свободу отпустим. Сможешь пойти на все три стороны. Да что там на три? Можешь сразу и на четыре. Жизнь‑то тебе, я вижу, и так не мила. Так что можешь сразу отправляться в четвёртую сторону, на север, – там и сдохнешь по дороге. Что резину‑то тянуть?

Фрол нахмурился ещё сильнее и как‑то злобно посмотрел на Александра Македонского, а затем и на всех остальных. После этого он что‑то недовольно пробурчал и поплёлся к сарайчику.

– Ну что, выдвигаемся? – предложил Александр Македонский, поднимаясь с бревна.