Дикий, дикий Запад

Чарльз закрыл глаза, силясь справиться с болью и страхом. И совестью, которая нашептывала, что он сам виноват. Не уследил. Не заметил. Не… И вообще, сразу надо было ехать, а не слушать советчиков.

«Напишет».

«Вернется!»

«Да куда ей деваться от семьи…»

Выходит, что есть куда.

– Вам следует взять с собой Милисенту. – Этот поворот беседы был для Чарльза, мягко говоря, неожиданным.

Причем, кажется, для всех остальных тоже, включая саму девицу, до того с преунылым видом ковырявшую пудинг.

– Уильям сильный маг. Очень сильный, – леди Элизабет снизошла до объяснений. – Вам, возможно, будет неприятно слышать, но… вы слабее.

Стало и вправду неприятно.

– Силу его в той или иной степени унаследовали все сыновья. Именно потому война – не то, что вам нужно. Проникнуть в Долину незаметно, Эдди, тоже не выйдет.

– Но…

– Это весьма… специфическое место. По сути Змеиный Дол – узкая лощина, которая возникла между горами. Маги несколько изменили ее, расширили, однако естественная защита сохранилась. Ведут туда несколько дорог. По одной можно добраться верхом и даже с фургоном, прочие же – ну, для людей подготовленных преодолимы. Но и перекрыть их легко.

– Думаете, охраняются?

– Практически уверена. Уильям – человек очень осторожный. Изворотливый. Беспринципный. А потому самый простой вариант – просто объяснить ему свой интерес. И предложить сделку. От денег он не откажется.

Деньги, как подозревал Чарльз, старый засранец тоже получит, усилиями Бишопов, которые… надо бы у маменьки поинтересоваться, не приходятся ли они какой‑нибудь родней Сассексам? Скорее всего, приходятся. Там, если копнуть, все друг другу в какой‑то мере родня.

– А я зачем? – спросила Милисента.

– Затем, деточка, что условия могут быть разными. Уильям… – В руках леди Элизабет появилась серебряная ложечка, которая описала по столу полукруг. – Ко всему прочему, Уильям болезненно самолюбив. Незадолго до смерти моего супруга он появился в доме. Пришел предложить мне убежище. Дом, меня достойный.

Ее голос все‑таки дрогнул.

– Он клялся, что оставит всех прочих жен, что, если пожелаю, оставит и Долину. Обещал увезти меня в Бристон. Много чего обещал.

– Вы отказались?

– Я была замужем. – Это прозвучало так, что и тени сомнений не возникло: сколь бы неудачным ни было замужество, но брачные клятвы для леди Элизабет – не пустой звук. – Тогда он сказал, что будет ждать. Что однажды я пойму, как нуждаюсь в нем. И приду сама.

– Вы…

– Милисента – моя дочь. Он помнит о ней.

– Помнит? – девица нахмурилась.

– Подарки на Рождество. – А вот братец ее был куда более догадлив. – Это от него?

– Да.

– И ты думаешь…

– Уильям, может, не лучший человек в мире, но далеко не худший. С вами он может просто‑напросто отказаться разговаривать. А вот Милисенту выслушает. Только…

Она замолчала ненадолго.

– Эдди, она должна вернуться обратно.

– Да, мама.

 

Глава 4,

в которой герои обсуждают разницу между Востоком и Западом, а еще заключают сделку

 

Рождество, стало быть.

Рождество я люблю.

Рождество всегда начиналось задолго до самого праздника с уборки, которая на время оживляла дом, позволяя надеяться, что в этом‑то году все станет иначе. И я с остервенением натирала жалкие остатки столового серебра, в котором и серебра‑то не осталось. Переставляла посуду в шкафах. Скребла полы и драила окна, пытаясь добавить мутным стеклам хоть каплю прозрачности.

Потом мы с матушкой спускались на кухню.

Рождественский пудинг – это… это серьезно. Но в кои‑то веки готовка меня не раздражала, как и церковные гимны Мамаши Мо, которые та пела грудным низким голосом. И голос этот, кажется, проникал в самое мое нутро.

И наполнял весь дом.

Рождество.

Изюм. Орехи. Цукаты. Шоколад, что появлялся на столе. Толстая индейка, запеченная с травами. И огромная ель, которую Эдди притаскивал в Сочельник. Узор зеленых игл на полу. Запах хвои и праздника.

Подарки.

– Почему она мне не сказала? – спросила я, услышав, как застонал пол под весом Эдди.

– А это что‑то изменило бы? – Брат мой, который умел двигаться совершенно беззвучно, теперь ступал нарочито тяжело, заставляя старые доски петь и плакать.

– Не знаю. Но… я ведь придумала.

– Что?

Он сел рядом.

Старое наше место. Тайное. Тогда, много лет назад, я сюда убегала, чтобы не слышать раздраженного голоса отца, перекрывавшего все прочие голоса. Здесь, на чердаке, было спокойно.

И не пахло потом.

И спиртным.

– Историю. Будто где‑то далеко у нас с тобой есть добрый дедушка Уилли… Он ведь так подписывался, да? И он живет где‑то там. Он очень старенький и потому не может приехать. Но однажды я соберусь и отправлюсь к нему в гости.

– Вот и отправишься, – хмыкнул Эдди.

И вот однажды, после очередного возвращения отца, я поднялась на чердак и обнаружила, что убежище мое занято.