Домовой на страже закона

Тухлый принёс в глиняной плошке солёной икорки. Его молчаливое участие было дороже слов. Мышь хныкала, закусив кончик хвоста. Идти им было совершенно некуда. Впереди был остаток жухлого лета, долгая осень и страшная неизвестность.

Вдруг Борода остановился и прислушался. Гостей он не ждал, а с края хутора доносился шум автомобильного мотора. Пыхтя и фыркая выхлопной трубой, подъехала прежний жёлтый «жигуленок». Из него вышел тот самый рыжий. Степаниде удалось рассмотреть его получше. Это был мужчина уже не первой молодости, и если бы не высокий рост, сам бы смахивал на домового: конопатый, коренастый, курносый. В рыженькой макушке проседь, добродушная улыбка украшала простое лицо.

– Иди сюда, малышка, – ласково сказал милиционер и протянул к Степаниде толстую ладонь, – до чего на тебе сарафанчик красивый!

Мышь пискнула и юркнула за пазуху Бороды. Обсуждать с незнакомцем любимый сарафан в ромашках она явно не собиралась.

– Суседко, – неожиданно обратился следователь к Бороде, – поясни мне вот что: сколько их было, душегубов?

Борода вздрогнул и попятился.

– Степанида, он меня видит. Не шугануть ли его? – тихо спросил домовой.

– Боязно самим.

– Не бойся, Суседко, не обижу. Помоги мне, – ласково попросил следователь.

– С чего бы?

– Ты же хочешь правосудия добиться?

– Нужно мне ваше, человечье правосудие! Каши на нём не сваришь, – Борода демонстративно встал у обгорелого плетня.

– А ваше, нечистое, будто бы лучше?

Степанида вылезла из‑за пазухи домового и ловко взобралась следователю на плечо. Тот улыбнулся и поднял брови, выказав внимание и уважение. Степанида зашевелила усишками, пришёптывая на ухо новому знакомцу.

– У‑у‑у! Пройдоха! – погрозил ей Борода.

Ничего нового и необычного Степанида следователю не рассказала, только подтвердила его догадки. Разжалованному безбородому домовому места в прежнем мире не было. Но гордость не позволила бы ему задаром помогать.

Следователь хитровато усмехнулся и неожиданно разулся. Снял оба башмака. Один кинул в салон машины, а второй за шнурок проволок через весь двор, приговаривая: «Домовой, домовой, пойдём со мной в новый двор!» Второй испачканный башмак тоже закинул в салон машины… А Степанида радостно юркнула внутрь, хотя её никто не звал. И стоял теперь человек перед домовым, беззащитный и с приглашением. «Разве можно отвергнуть? Служба есть служба, закон есть закон», – подумал Борода, а для порядка сердито спросил.

– А хлеб‑соль где?

– Хлеб‑соль дело отплатное, – улыбнулся следователь, – печи не обещаю, полатей тоже нет, но угол найдётся. Будет что вверх дном переворачивать, найдёшь, где тень на плетень наводить.

– А что делать я буду должон?

– Сперва опишешь всё, что видел и слышал, не забудь слухи и сплетни.

– Да ничего я не видел и не слышал, от того из хутора изгнан и домового статуса лишён, – ответил домовой.

– А я‑то, я‑то? – забеспокоилась Степанида, – я тоже много чего не видела, но сплетни завсегда запоминаю. Борода без меня никак, я маруха его. Это тебе и наш водяной Тухлый подтвердит!

– Любовь – дело тонкое, понимаю, – со всей серьёзностью ответил следователь.

Борода угрюмо прощался с родиной, приложив волосатые ладони к автомобильному стеклу. Степанида весело сучила лапками, устраивая в машине гнездо из старого шарфа. Следователь чесал затылок, улыбаясь новой компании. По дороге познакомились. Следователь оказался Матвеем Ивановичем Матузковым, служил в должности следователя по особо важным делам, в чине капитана. Сказал, что подчинённых у него много, а толковых не хватает. Сетовал на то, что в одиночку на службе не справляется. Домовой молчал. Последние лет двадцать он жил, не слыша человеческой речи. Дом Плотниковых был полон лишь старыми пожелтевшими воспоминаниями. Непривычно было теперь говорить с человеком, принимать нового хозяина. Только Степанида была беспечна, как истинная женщина.

Старые ели прощально махали лапами. Многое видел хутор Кривой, но впервые на его веку человек и нечисть объединились против бессмысленной злобы, глупой утехи и горькой беды. «Что за времена настали?», – думал Матузков, а домовой про себя повторял: «Я покинул родимый дом, голубую оставил Русь. В три звезды березняк над прудом теплит матери старой грусть. Золотою лягушкой луна распласталась на тихой воде. Словно яблонный цвет, седина у меня пролилась в бороде».

 

Глава 3. Знакомство с отделом

 

 

– Отчего у тебя бедность такая? Ты же государственный человек! – спросил домовой, усаживаясь на сейф в кабинете, – Пол обшарпанный, потолок в потёках. Шкаф вот‑вот развалится.

– Такое уж финансирование, – развёл руками Матузков.

– Ты посмотри на табурет! – фыркнула мышь, – Сразу видно, что государство не уважает преступников. Следователю какой‑никакой стул выделили, а кандальнику что? Табурет.

– Не кресло же с подлокотниками предоставлять!– удивился Матузков.

– Кандальник сидит перед тобой униженный, бесправный и убогий. Так ещё и на табурете.

– Ну что за слова, Степанида!– погрозил пальцем следователь, – Не кандальник, а подозреваемый. Сейчас и кандалов‑то нет.

Матузков уводил разговор из неприятного ему русла, но парочку с хутора Кривого не так‑то просто было сбить с толку. Домовой уже облетел Кольчугинский отдел полиции и рассмотрел, как поживают работники сыска, дознания и прочие. У начальника милиции стены были отделаны морёным дубом, в центре кабинета на полу красовался рыжий коротковорсный ковёр, а кресло руководителя отливало тёмной бронзой. В штабе домовой увидел обстановку попроще, но одобрил и её. А при осмотре кабинетов следователей и отдела по работе с малолетними нарушителями Борода испытал разочарование и даже недоумение. Стены этих «государственных комнат» не видели ремонта со времён постройки здания. Единственным новым предметом в каждом кабинете был портрет президента.

– Это кто? – ткнул пальцем в портрет Борода.

– У, брат…– скривился Матузков, – это наш президент. Самый главный в государстве человек. Гарант законности и всё такое.