Другая жизнь

Мы немного посидели в тишине. Солнце уже закатилось, а гроза, видимо, прошла стороной. Небо приобрело тот насыщенный темно‑синий оттенок, какой бывает у него после заката, до наступления темноты. Мама как‑то назвала его «сумеречным». Мы с ней тогда сидели на самой высокой точке Уай‑Даунс, у большой белой короны, вырезанной когда‑то на меловом склоне холма, и смотрели, как в домах внизу загорается свет.

– Я хотела у тебя кое‑что спросить, – сказала Анна. – Если можно.

Я молча ждал вопроса.

– О твоей маме. Где она?

В ветвях деревьев запели птицы. Они звали друг дружку домой, в постель, отдыхать до утра. Воздух был спокойным и неподвижным.

Ответил я не сразу. Продолжил курить свою сигарету, чувствуя, как мои легкие и разум наполняются благодаря ей смертоносным покоем, а потом затушил окурок. Сел в тени, чуть поодаль от Анны, и впервые в жизни рассказал историю моей матери.

А когда я закончил, Анна закрыла лицо руками и заплакала.

 

Начало девяностых

 

После того как все случилось, Стелла стала уделять нам значительно больше времени. Она возила нас в школу в дни, когда папа работал или когда мамы других детей не могли нас подбросить. Если нужна была новая форма, именно она везла нас в «Маркс‑энд‑Спенсер», чтобы подобрать одежду по размеру, а когда в школе устраивали благотворительную ярмарку, на которую полагалось приносить домашнюю выпечку, Стелла покупала пирог в кондитерской.

Когда она привезла нас из цирка, мы с Сэлом съели за кухонным столом свои хеппи‑милы и отправились спать. Переодевшись в пижаму, я немного посидел на лестнице, прислушиваясь к тому, как тетя моет посуду. Я просунул голову между перилами так, что они плотно сжали мне виски, зажмурился и представил, что это мама.

Она заглянула в гостиную, чтобы попрощаться с папой, а потом пошла в прихожую и сунула руки в рукава своего пальто.

Папа вышел следом, спрятав ладони в карманы. Я наблюдал за происходящим сверху, воспользовавшись тем, что на втором этаже у лестницы нет ни одного окна и можно прятаться от чужих глаз в полумраке.

– Стало быть, все прошло отлично?

– Да, отлично, – подтвердила Стелла, застегивая пуговицы. – Просто прекрасно. Мы поели сладкой ваты, а еще я разрешила им поиграть на автоматах. Думаю, у меня получилось отвлечь его от твоего отсутствия.

Папа рассеянно кивнул, позвякивая монетками в кармане.

– Я тут подумал… – начал он и почесал затылок. – Может, тебе перебраться к нам? Свободная комната есть, мы ее для тебя обустроим. Так тебе будет проще – не придется мотаться туда‑сюда каждый божий день.

Стелла сунула руки в карманы пальто и вздохнула:

– Нет, Пол.

Папа выпрямил спину:

– Стелла, ты им нужна.

С губ тети сорвался невеселый смешок, и она покачала головой:

– Нет, кто им нужен – так это родной папа.

– И что мне делать? Я должен зарабатывать нам на хлеб. Не могу же я еще и одежду стирать и застилать кровати!

Стелла шумно втянула ртом воздух.

– Ты предостаточно времени проводишь со своими работягами. Но не забывай о том, что и у меня есть работа!

– Разливать пиво в пабе, – язвительно заметил папа.

– Ну ты особо‑то не зубоскаль, все‑таки возиться с грязными автомобилями за тридцатку в день – не шибко лучше. – Стелла наклонилась и подняла с пола свою сумочку. – Я рада, что могу время от времени помогать тебе с ребятами, Пол, но пойми, у меня своя жизнь.

– Но своей семьей ты при этом не обременена, – напомнил он.

Стелла метнула на папу неодобрительный взгляд.

– Если бы я хотела своих детей, они бы у меня уже были, – сказала она.

– Мои сыновья рады будут это услышать, – парировал он. – Они в тебе души не чают. А тут выясняется, что тебе намного интереснее играть в бинго и опрокидывать стакан за стаканом в обществе каких‑то дерзких юнцов, чем сидеть с собственными племянниками!

Стелла достала ключи и легонько их встряхнула.

– Ты и представить не можешь, до чего я люблю этих мальчишек, но им нужна не я. Я ведь не забыла, как все складывалось между тобой и папой, когда мы были детьми. Неужели ты желаешь собственным детям такой судьбы?

Папа потупил взгляд.

– Найми экономку, – посоветовала тетя и открыла дверь. – В понедельник заеду, привезу запеканку.

 

* * *

 

Сэл умел очаровывать девушек.

В школе за ним увивалась целая куча поклонниц. Причем это были не абы какие девчонки, а модницы. Таких всегда видно издалека. Полжизни они проводят у зеркала – выпрямляют волосы, выпячивают губы, глядя на свое отражение, вертятся и придирчиво разглядывают себя со всех возможных углов. Во время футбольных матчей они вечно голосили со зрительских трибун и бросались обниматься всякий раз, когда Сэл забивал гол. Как‑то раз я даже видел, как группка таких вот модниц высыпала из машины кого‑то из родителей, дождалась, пока она уедет, и дружно поддернула юбки повыше – да так высоко, что они теперь больше походили на пояса. А потом девчонки расслабили галстуки и расстегнули пуговки на блузках. И, взявшись под ручку, направились к школе.

Мы все грезили об этих красотках. Они знали свои достоинства и умело выставляли их напоказ. Мальчишки‑подростки напрочь лишены воображения. Скажем, если нужно купить диван и выбирать приходится между синим, стоящим на витрине, и зеленым, о котором можно судить лишь по крохотному образцу ткани, то выбор немедленно делается в пользу синего. Его проще представить, а потому и предпочесть. Впрочем, согласен, сравнивать девушек с диванами не вполне правильно.

Такие уж они, мальчишки. Им нужно, чтобы все было четко и понятно.

Но Сэлу ни одна из этих модниц не нравилась. По моим ощущениям, процесс всегда занимал его больше, чем результат. Мне вечно казалось, что он выбирает путь посложнее – и так во всем. А может, он понимал, что ловить здесь особо нечего.