Генерал-майор
Между тем несчастную уже внесли в комнаты, в апартаменты, расположенные на недешевом третьем этаже. Да и сам‑то дом был не из дешевых, директор Императорских театров Аполлон Александрович Майков снимал здесь комнаты для своих актрис, буде те задержатся вдруг в Первопрестольной, чтоб не тащились по ночи в Кунцево, где в сером, давящей архитектуры доме и проживали воспитанницы балетного училища. Жили, благодаря доброте и протекции Майкова, на полном пансионе, но в строгости, под зорким контролем отставного актера Украсова – истинного цербера, не дававшего девчонкам никакой воли. Так что те, когда вырывались из‑под контроля, пользовались короткой свободою, насколько могли. Иногда – на свою голову, как вот несчастная Катенька.
– Ну, что там с ней? – подойдя к большой, с малиновым балдахином кровати, шепотом осведомился Денис.
– Похоже, что плохо, барин, – хриплым голосом отозвалась старуха.
Фекла Матвеевна, так ее звали, тоже была из бывших актрис, злющая, как ведьма, ничуть не лучше Украсова. Почему‑то именно таких монстров Аполлон Александрович для своих балетных и нанимал. Может, правильно и делал, да.
– Едва дышит…
В старом подсвечнике, потрескивая, тускло горели свечи. Высохшее желтое лицо старухи исказилось гримасою, выражавшей не пойми что, то ли сочувствие, а то ли, наоборот, злорадство, мол, так тебе и надо, твари гулящей, ага!
– Да где же это чертов доктор?
– Тут не доктор нужен, – прошипела Фекла Матвеевна. – Батюшку звать пора.
– Так ты думаешь, она…
– Не жилец, – и старуха желчно усмехнулась. – Вон лицо‑то бледное какое, да и глаза закатились…
В этот самый момент Катенька вдруг распахнула глаза – чудные, блестящие, карие – и тихо прошептала:
– Пить…
Фекла дернулась было к стоявшему на тумбочке графину, однако опытный воитель Давыдов перехватил ее руку:
– Нет! Ежели в живот рана, так нельзя ей… Доктора подождем.
– Подождем, – тяжело опускаясь на стул, согласилась старуха. – Прохора я за батюшкой отправила. Отец Илларион. Хороший батюшка, добрый. Здесь, рядом живет.
За окном брезжил рассвет, отражался в стеклах мансард золотисто‑алыми сполохами. Уже поднялись дворники, перекрикиваясь, шерудили метлами…
На лестнице раздались шаги – привратник привел батюшку. Отец Илларион оказался еще довольно молодым человеком, судя по виду, ему не было и тридцати. Осанистый, крепкий, с белесой кучерявой бородкою, он чем‑то напоминал песенного разбойника Кудеяра… или самого Дениса в его партизанскую бытность, со времен которой всего‑то два годка и прошло. Даже еще меньше.
Перекрестив раненую, священник деловито достал из прихваченного с собой саквояжа очки и требник. Однако ничего прочесть не успел – едва водрузил себе на нос очки, как, наконец, явился доктор.
– Здравствуй, Денис Васильевич. Ну, что тут у вас? Где больная? Ах, вижу, вижу… Ну‑ка, ну‑ка… Что там?.. А посмотрим, посмотрим… Денис Васильевич, ты ведь у нас крови‑то не боишься? На вот, ножницы подержи… сейчас одежду разрежем… Ой‑ой!
Осмотрев несчастную, врач покачал головой и, скорбно поджав губы, повернулся к священнику:
– Тут теперь ваши дела, батюшка.
– Что?! Умерла?! – ахнул Давыдов. – Как?
– Да вот так. – Доктор уже громыхал рукомойником в коридоре. – Преставилась, милая. Две пули, две раны: одна – под сердцем, другая – в печень. Странно, что вообще не сразу жизни лишилась. Кто ее так?
– Кабы знать… – поиграл желваками Денис.
– Да что тут знать, барин! – Привратник затряс бородой. – Говорю же, хитровские это. Там, на рынке‑то, много всякой шелупони ошивается. А после Бонапартия пистолей да оружия разного на Москве полным‑полно стало!
Вот в этом он был прав. После нашествия Наполеона оружие в Москве можно было раздобыть свободно, чем и пользовались разного рода криминальные элементы, обретавшиеся отнюдь не только на Хитровке, но и во всех остальных районах Первопрестольной. И московский градоначальник, и господин обер‑полицмейстер Петр Алексеевич Ивашкин с преступностью, конечно, боролись, но больше как‑то на бумаге. По отчетам все хорошо выходило, однако по ночам выстрелы гремели постоянно: воровские шайки учиняли промеж собою разборки, убивали, грабили, словно это не сонная благостная Москва, а какой‑нибудь Чикаго времен сухого закона.
– Ну… – Денис Васильевич замялся на пороге, надевая шляпу. – Пойду, пожалуй… Чего уж тут теперь. Жалко Катеньку, да… Фекла Матвеевна, голубушка, ежели вдруг полиция, так знают, где меня отыскать. Пускай припожалуют. Что видел, обскажу. Покуда же – честь имею, господа!
– Подожди, подожди, Денис, – замахал руками доктор. – Я ж «ваньку»‑то не отпустил. Вместе поедем.
– Да я уж лучше пешком. – Давыдов тяжко вздохнул и перекрестился. – Пройдусь да хоть немножечко отойду душою. Жалко Катеньку очень. Молодая ведь совсем. Юная. И какая‑то сволочь… Найду! Найду эту сволочь! Отыщу! Честью своей клянусь, даю гусарское слово.
Откланявшись, Денис Васильевич вышел на улицу и поплотней запахнул сюртук. Хоть и лето, а все же зябко, утро‑то раннее. По всей Москве дома по большей части были одеты в строительные леса – жители отстраивались после наполеоновского пожарища. Сразу после заутрени начинали стучать топорами многочисленные плотницкие артели, бегали, таскали кирпичи каменщики, все улицы заполонили подводы со стройматериалом. Суета. Вот и сейчас уже начиналось…
На Иване Великом басовито грянул колокол, тут же подхваченный колоколами златоглавого Успенского собора и более нежными раскатами собора Василия Блаженного. Благовесту главных храмов тут же вторили с колоколенок всех остальных московских церквей и церквушек, поплыл над городом малиновый звон, хлынул на улицы люд – Первопрестольная просыпалась, плыла навстречу новому дню, солнечному, теплому, летнему.
От такого дня, от такого солнечного, пусть пока и прохладного, но быстро нагревающегося утра и впрямь становилось легче на душе. Хотя, конечно, сильно переживал гусар, Катеньку было жалко. Пусть он плохо знал эту девушку, так, видел пару‑тройку раз, однако… Катенька была из балетных, как и безответная пассия Дениса Танечка Иванова. Так вот и Танечку могли… Именно ее‑то и поджидал Давыдов, именно ее и думал увидеть… Хоть здесь перехватить, пообщаться. В общежитии‑то, в казарме – никак, проклятый цербер Украсов стойко стоял на часах!
Эх… Эх, Катенька, Катенька, земля тебе пухом! Кто ж этот гад, что вот так, запросто лишил жизни милое, безобидное создание? Впрямь ли хитровский разбойник? Впрочем, почему бы и нет? Кому еще‑то? Но зачем тогда с крыши палил?
Вот этот дом. Вот – чердак. Денис запрокинул голову, увидев приткнувшиеся с левой стороны дома строительные леса. Никаких рабочих поблизости видно не было, скорее всего, уже закончили свою работу, а может быть, еще даже не начинали. Оглядевшись, Давыдов улучил удобный момент, ухватился за бревнышко и, подтянувшись, вмиг очутился на дощатых подмостках. Постоял, посмотрел, убедившись, что эскапада сия не привлекла ничьего любопытства, снова подтянулся, проскочил, выбираясь на покатую крышу.
