Гептата

– Ты же знаешь, что мне не бывает холодно.

– Да, – ответила женщина, – прости. Я так волнуюсь за тебя…

– Не нужно, – ответил Тим, присев на ковер перед теплым камином, – лучше позаботься о себе.

– Я не могу не переживать. Ты в одиночестве, за стеной, на диком холоде… Из‑за меня.

– Со мной ведь Игорь. Так что, я не один.

Женщина улыбнулась.

– Этот чурбан, – сказала она, – считай, что ты один.

– Не говори так о нем.

– Да, прости. Ты же видел, какую сцену он устроил перед воротами? Я думала, что он натворит глупостей.

– У тебя сложилось о нем неправильное мнение, Виктория. Он импульсивный, горячий, но он не глупец, – Тим выдержал паузу, снова оборачиваясь к собеседнице, – ты ведь таким его выставила своему отцу?

– Мне пришлось. Ты сам сказал, чтобы я использовала все возможные способы. Этот был самым очевидным. Учитывая его поведение.

– Он зол на тебя.

– Это я как‑нибудь переживу, – ответила Виктория, пожав плечами.

– Он слышал, что происходило на суде.

– Я сделала все в точности, как ты сказал. Он не мог догадаться…

– Не волнуйся. Не догадался. Теперь это неважно.

Женщина прикрыла лицо руками и тяжело вздохнула, наклонившись вперед к своим коленям.

– Только подумаю, что ты обрек себя на все это ради меня… Прости меня пожалуйста.

– Ты не виновата, – ответил Тим.

– Конечно виновата. Если бы я была немного более осторожна, то ты бы сейчас был здесь… По‑настоящему.

– Мы много раз обсуждали это. И знали, что рано или поздно все всплывет. Удивительно, что удалось так долго держать все в тайне.

– Эти тайны! – Виктория запустила руки в свои волосы, – как я устала от них. С самого моего рождения вокруг сплошные тайны, секреты, заговоры… Я клялась себе, что не буду во всем этом участвовать. И теперь, посмотри где я.

– Ты ведь Ладьестерн – наследница и прокурор. Происхождение обязывает тебя хранить тайны. Ты жалеешь об этом?

– Я жалею о том, как все завершилось. Не знаю, как мне жить дальше. Без тебя.

Молодой человек подошел к ней и нежно положил нагретые костром руки на ее бледные щеки. Она снова закрыла глаза.

– Я вернусь, Виктория, – сказал он, – если буду нужен тебе к тому времени.

– Ты дурак, – ответила она, вновь опадая в кресло.

– Скорее всего.

– Пообещай мне. Поклянись еще раз.

– Виктория, я…

– Знаю, что уже клялся. Но мне страшно. Я страшусь того, что будет дальше. Страшусь того, что ты не справишься.

– Я справлюсь, – сказал Тим, улыбнувшись, – не сомневайся. Я вернусь сюда, как только дождусь ее возвращения.

– А если не дождешься? Если она не вернется?

– Она вернется. Поверь.

Виктория покачала головой и отвернулась, пряча глаза.

– Верю. Но я…

– Ты боишься не того, что это может не произойти. Ты боишься ожидания. Ты не привыкла ждать. Но привыкнешь. Поверь мне, как эксперту в вопросах ожидания. Пройдет время. Может совсем немного времени, и я снова приду сюда. И спрошу, ждешь ли ты меня до сих пор. И если ты ответишь, что все еще ждешь, то я вернусь. Клянусь тебе, Виктория. Я приду и заберу тебя, как и обещал. Заберу из замка и познакомлю с ней.

– Я знакома с ней. Ты столько о ней рассказывал, что я чувствую ее родной.

– Но она не знакома с тобой.

– А что, если я состарюсь к тому времени, как она вернется? Что, если я больше не буду нужна тебе?

– Этого ты боишься? – спросил Тим.

– Боюсь. Больше всего на свете. Боюсь, что ты вернешься сюда и найдешь старую сморщенную дряхлую измученную ожиданием живую мумию.

– Глупая, – сказал Тим, положив руку на ее голову.

– Боюсь, что буду ждать тебя так долго, что, когда ты наконец придешь, я уже не смогу родить тебе детей, как обещала.

– Ты забыла, кто я?

– Нет. Но даже ты не обладаешь силой богов. Старых, новых… любых.

– Мне не нужны их силы, чтобы любить тебя. Ты должна пройти через это. Время покажет тебе, истинны ли твои чувства, и тверды ли твои намерения. Я выполню свою часть уговора и вернусь. Главное, чтобы к этому времени ты все еще ждала меня. Все остальное можешь доверить мне. Я не подведу.

Он снова склонился и поцеловал ее в лоб, после чего отступил назад и закрыл глаза. Она говорила что‑то в ответ, но он уже не слышал ее слов, лишь эхо доносилось откуда‑то издалека, прорываясь сквозь свист нескончаемой метели.

 

* * *

 

– Я чувствую бессилие.

– Бессилие? Ты? Расскажи, каково это?

– Да. Такое тягостное. Такое… давящее. Чуждое чувство. Ты когда‑нибудь сталкивалась с задачей, которую не могла решить? Ладно, понимаю, вопрос глупый. С задачей, решение которой вызвало бы определенные затруднения.

– Надо подумать. Так сразу и не вспомню.

– Позволь, я приведу пример, близкий нам всем. И от этого такой больной, будто свежая рана, еще не успевшая затянуться. Наша сестра отказывается подчиниться договору…

– Не продолжай. Я поняла.

– Хорошо. Но даже этой проблеме мы сумели найти решение. А представь, если бы мы так и не смогли это сделать. И если бы этот вопрос так и висел в воздухе. Что бы ты ощущала сейчас?

– Ты называешь решением банальное неучастие?

– Я называю решением то, что упразднило проблему.

– Скорее, не упразднило, а просто спрятало в надежный ящик, но я поняла, о чем ты толкуешь. Не понимаю только одного. Если ты сам, во всей своей мудрости, первым делом вспомнил о таком, казалось бы, простом способе решения, то почему бы не применить его теперь?