Гептата

Мысли о Виктории отчаянно прорывались сквозь стену отрицания, так основательно возведенную аккурат посреди сознания, отделявшую полезные размышления от деструктивных.

– Взглянула бы она на нас сейчас, – продолжал Игорь, – наверно смеялась бы до упаду. Как думаешь? Смеялась бы?

Тим не хотел отвечать, понимая, что его ответ лишь раззадорит спутника. Он набрал полную грудь холодного воздуха, все еще поступавшего в их укрытие снаружи, и медленно выдохнул, пока легкие полностью не опустели.

– Отдыхай давай, – ответил он, – надо набраться сил.

– Ладно‑ладно. Ты прости, если я не к месту все это говорю. Просто я…

– Знаю. Я тоже скучаю по ней. Это нормально, не волнуйся.

– Скучаешь значит? – спросил Игорь, – а отчего никогда не говоришь? Мы бы могли обсуждать это. Временами, разумеется…

– От того, что любое упоминание о ней заканчивается всегда одинаково. Ты снова заводишь старую песню. Раз за разом.

– Неправда. Не всегда. Если бы ты говорил со мной, то, может быть, я бы понял твои мотивы и не лез бы больше. Но ты, черт возьми, всегда молчишь.

– Сейчас нам обоим нужно помолчать и попытаться уснуть, – ответил Тим.

– Вот видишь? Снова это делаешь. Как только я начинаю…

Тим развернулся, приподнявшись на локтях, и взглянул на спутника испепеляющим холодным взглядом.

– Ладно‑ладно, – сказал Игорь, закатив глаза, – я тебя понял, пацан. Давай спать. Надеюсь, что утром получится выбраться отсюда. Если вьюга не прекратится до рассвета, то нас хорошенько припорошит за ночь. Не хотелось бы обрекать тебя на слишком долгое такое неприятное соседство.

– Спи давай, сосед. Если будешь мерзнуть – разбуди.

– Конечно разбужу. Услышишь, как мои кости трещат.

Тим видел высокую стену, узкие, засыпанные снегом улочки, огромную цитадель, возвышавшуюся над великим городом, острые пики крыш которой исчезали в ночном небе, тесные винтовые лестницы башен, длинный коридор, в конце которого горел свет от огня в камине. Она ждала его. Но он так и не пришел, стоя там, в коридоре, и глядя на тусклый огонек в конце. Он так долго привыкал сопротивляться собственным желаниям и стремлениям, что, как ему казалось, достиг в этом искусстве совершенства. Но сколь долго и трудно давалась ему эта привычка, столь же быстро она рассеивалась теперь, и приходилось снова прикладывать неимоверные усилия, сдерживая в себе то, что могло бы упростить саму жизнь.

 

* * *

 

Плач ребенка нарушал ночную тишину. Она снова и снова брала его на руки и качала, тихо напевая старую колыбельную песенку, бережно переданную ей матерью, которая, в свою очередь, получила ее от своей матери. Семейная традиция, призванная привносить спокойствие, сейчас отчего‑то лишь раздражала все больше и больше, и каждое новое слово тонуло в непрекращающемся детском крике. Она чувствовала, как последние силы покидают ее, руки слабеют, а веки сами собой опускаются. Опасаясь выронить страдавшего мальчика из рук, она аккуратно положила его на кровать и устало опустилась рядом.

– Я не знаю, как тебе помочь, малыш, – сказала девушка, гладя маленькую тяжело вздымавшуюся грудь, – а еще не знаю, как помочь себе.

Пошатываясь от слабости в ногах, она медленно встала и, распахнув дверь, вышла на улицу. Холодный ветер тут же обдал ее разгоряченное лицо, слегка отрезвив, но не настолько, чтобы ушло беспокойство, ставшее таким естественным. Тем удивительнее показалось ей то, что стоило ей заприметить в ночном небе падающую звезду, мелькнувшую на темном полотне ночного неба прямо над крышей дома, как крик друг утих. Воцарившаяся тишина только еще сильнее возбудило беспокойство, вместе с которым возникла настороженность. Что‑то влекло ее назад в дом. Странное чувство, не испытываемое ею никогда прежде. Она шагнула через порог в темноту, теперь уже волнуясь из‑за воцарившейся тишины, но замерла, едва войдя внутрь. В тесном, освещенном потрескивавшим в камине слабым огоньком помещении, все скудное убранство которого составляла кровать в углу, да небольшой стол у крохотного окна, что‑то было иначе, чем прежде. Что‑то изменилось, и эти изменения настораживали и вселяли то самое беспокойство. Окинув взглядом непривычно тихую комнатку, она заметила ее. Неподвижная высокая фигура стояла у кровати, словно статуя, смотря на пугающе спокойного малыша, тянувшего вверх свои крохотные ручки. Тусклый свет из камина бил ей в спину, так, что лица ее разглядеть было нельзя, но это совершенно точно была женщина. Ее тонкая рука шелохнулась и потянулась к маленьким пальчикам. Копившееся беспокойство выплеснулось наружу, не уместившись наконец внутри.

– Отойди от него! Не прикасайся!

Девушка бросилась к кровати. Все вокруг будто замедлилось. Она видела, как длинный тонкий указательный палец едва коснулся крохотного среднего пальчика на протянутой вверх ручке. Она попыталась сделать еще один шаг, но услышанный звук остановил ее. Это был смех. Такой чистый и такой родной. Легкий младенческий смешок будто бы ввел ее в ступор.

– Не волнуйся, – сказал тихий голос, – я не могу причинить ему вред.

– Он… не плачет?

– Потому что понимает, что теперь он в безопасности.

Девушка подошла к кровати и осторожно подняла малыша на руки, боясь совершить слишком резкие движения и рассеять воцарившийся такой долгожданный покой. Очутившись на руках матери, мальчик все еще протягивал маленькие ручки к незваной гостье, чье белое лицо с отблеском пламени теперь было хорошо различимо.

– Кто ты? – спросила девушка, отворачиваясь от странной собеседницы так, чтобы малыш ее не видел.

Стоило ей сделать это, как мальчик закряхтел и беспокойно зашевелился.

– Ты не можешь противостоять этому, – сказала незнакомка, все так же стоявшая неподвижно у кровати, – ты – как усталый путник, который ищет ответ.

Глаза девушки широко раскрылись, блеснув отраженным из камина огнем, и она по привычке с опаской осмотрелась, хоть и прекрасно понимала, что никто посторонний не мог услышать эти слова. Но как‑то эта незнакомка тут оказалась, минуя дверь, а это значит, что ни в чем нельзя быть уверенно окончательно.

– Я и есть ответ, сестра, – медленно проговорила она, вновь поворачивая беспокоившегося младенца к гостье.

На белом лице появилась улыбка. Ребенок снова потянулся к ней, и две тонкие руки ответили на этот жест. Девушка, ощутив необъяснимую безопасность, сама того не желая, выпустила сына, передав ее незнакомке. Та нежно прижала к себе мальчика, уткнувшегося лицом в ее грудь и жадно вдыхавшего ее запах.

– Кто ты? – снова повторила свой вопрос мать, с настороженностью и растерянностью наблюдая, как незнакомка нежно обнимает ее сына.

– Мне интересно, какие догадки тебя сейчас посещают? Как ты сама думаешь?

– Ты играешь со мной? Мне не нравится эта игра.

Незнакомка снова улыбнулась, смахнув с лица упавшую прядь светлых волос.