Калинова Яма
В рамках работы по подготовке к Польской кампании показал себя крепким профессионалом, уверенным в своем деле.
По отзывам коллег из заграничного отдела СД, Лаубе смел, инициативен, умеет войти в доверие. В общении подчеркнуто вежлив.
Пользуется личной протекцией обершарфюрера СС Георга Грейфе[1].
Очень много курит. Пьет пиво, предпочитает темное. Любит виски. Бегает по утрам. Выглядит всегда опрятно, ежедневно бреется. Слушает классическую музыку и немецкий джаз. Любит изысканно одеваться, имеет дома обширную коллекцию галстуков. Читает русскую литературу. В порочащих связях замечен не был.
Учитывая место рождения и хорошее знание русского языка, считаю моего подчиненного Лаубе лучшим из представленных кандидатов для проведения операции в СССР.
Хайль Гитлер!
Гауптштурмфюрер СС Отто Лампрехт
* * *
Из воспоминаний Гельмута Лаубе
Запись от 2 марта 1967 года, Берлин
Я привык, что слишком часто все идет не по плану. Воля случая намного сильнее, чем нам кажется, и поэтому я крайне редко произношу слова обещания. Не спорю: очень многое зависит от нас самих. Когда мы стараемся что‑то выполнить, мы прикладываем усилия, которые должны максимально повысить вероятность успеха. Но эта вероятность очень редко бывает стопроцентной (заметьте, я не говорю «никогда»). Даже если мы все сделаем как надо и сверх того, может всплыть какая‑нибудь едва заметная мелочь, из‑за которой все пойдет не так.
В ответственный момент заклинит винтовку.
Связной проколется на какой‑нибудь дурацкой мелочи и сорвет всю операцию.
Выйдет из строя радиопередатчик.
Не сработает взрывчатка.
В конце концов, ты пойдешь на задание, а тебе на голову упадет кирпич. Почему нет? Я слышал о человеке, который умер в день своей женитьбы: его сбил «роллс‑ройс», арендованный для свадебной поездки. Водитель очень спешил.
Поэтому я давно не мыслю категориями «да» и «нет». Я мыслю вероятностями. Сделать так, чтобы все получилось, – значит приблизить возможность успеха к 95–98 процентам.
Скажете – я фаталист? Нет. Я реалист.
Скажете – это оправдание неудач? Нет. Я прекрасно понимаю, что если задание, за которое отвечал я, не выполнено, то это исключительно моя вина. Недосмотрел и не углядел, не вспомнил о двухпроцентной вероятности заклинивания винтовки. Я стремлюсь, чтобы все всегда было под контролем.
Но вероятность, что та операция в Испании пройдет идеально, составляла примерно 20 процентов. Не из‑за плохого планирования, вовсе нет. Точнее, не только из‑за него. Слишком велико было влияние хаоса на все наши действия, слишком силен был элемент спонтанности. Мне нечем гордиться: да, я выполнил задание, но сделал это плохо. Поэтому золотой Испанский крест, которым меня наградили после возвращения, никогда не украшал мою грудь. Он до сих пор лежит где‑то в коробке. Зато я отлично запомнил слово «cabrones»[2].
Я знал, что операция, скорее всего, пойдет наперекосяк. Но этот мост нужно было взорвать. Приказы не обсуждаются. Что ж, это был отличный способ проверить меня в настоящем деле.
До этого по‑настоящему серьезными вещами я не занимался. Когда в 1937 году я оказался в Испании, поначалу мои задачи заключались в доставке оружия и медикаментов, налаживании связей с боевыми частями, в расшифровке данных – руководство, отчасти справедливо, считало меня мастером на все руки и бросало на самые разные дела. Первый боевой опыт (да, я тогда впервые убил человека) я получил 8 февраля под городком Васьямадрид во время Харамского сражения: мне было поручено сопровождать связиста во время вступления в населенный пункт и в случае его гибели обеспечить связь с командованием. Связист, впрочем, не погиб. Зато пострелять мне пришлось.
После захвата городка противник продолжил контратаковать нас небольшими группами, и один из отрядов неожиданно вышел прямо у нас под носом, когда мы занимались передачей данных, расположившись в саду возле полуразрушенного кирпичного домика. Они неожиданно появились со стороны дороги, которую, как нам казалось, уже давно простреливали наши. Связист – его звали Алехандро – залег за грудой кирпичей и насмерть перепуганным голосом попросил меня сделать хоть что‑нибудь. Это нормально: на вой не бывает очень страшно. Страшно было и мне. Их было шестеро, а нас двое.
Я прижал к груди винтовку, отполз назад, попытался занять подходящую позицию – все‑таки четыре месяца обучения в лагере СА не прошли даром – и, прицелившись, выстрелил в одного из солдат, подбиравшихся к нам. Он даже не увидел меня. Он закричал и упал, схватившись за живот, а остальные попытались оттащить его, еще кричащего, назад. В мою сторону даже не стреляли – наверное, они просто не поняли, откуда прилетела пуля. Тогда я снова выстрелил и попал одному, кажется, в шею. Этого точно убил наповал.
Они попытались отступить, видимо, почему‑то решив, что нас больше, чем двое. Но стрельбу заметили наши. Со стороны дороги по республиканцам начали палить и буквально за десять секунд их положили несколькими хлопками. Пытаясь пристрелить нас, они сами загнали себя в окружение.
Алехандро долго не мог прийти в себя. Для него это тоже был первый бой. Потом он говорил, что я спас ему жизнь. Может, и так. Хотя в первую очередь я, конечно, спасал себя.
Я подбадривал Алехандро и веселил его какими‑то дурацкими шутками, но сердце мое колотилось как бешеное. Я мельком посмотрел на двух убитых мной – они лежали в неестественных позах, один на животе, скрючившись, а другой – на спине и с подвернутой ногой. Выглядели они отвратительно, как и все, кто убит на войне.
Что я тогда испытал? Гордость, сродни охотничьей, за первую свою маленькую победу в настоящем бою? Наверное, да. Отвращение к тому, что я просто так взял и убил людей? Поначалу – да, но это чувство очень быстро выветрилось. Очень быстро я понял, что на вой не нет ничего особенного в том, чтобы убивать людей. В конце концов, именно этим на вой не, как правило, и занимаются.
[1] Георг Грейфе (1906–1943) – работник СД, уроженец Москвы. До войны – сотрудник «Русского лектората» в Лейпциге, подчиненного отделу прессы РСХА.
[2] Труднопереводимое испанское ругательство – «козлы», «ублюдки», «пидарасы» и тому подобное в зависимости от контекста.
