Калинова Яма

Не верь Третьякову. Он врет. Все пошло не так. Срочно зайди ко мне домой.

Вавилин

 

Сафонов с минуту смотрел на трехрублевку, ничего не понимая. Его руки дрожали.

Так, спокойно. Вдохнуть, выдохнуть. Вдохнуть, выдохнуть.

Черт!

Он смял купюру в кулаке.

Вдохнул, выдохнул.

Снова развернул. Надпись не исчезла. Не померещилось. Это точно был почерк Вавилина, он хорошо знал его.

Все было не просто плохо, все было очень плохо. Значит, все самое худшее, о чем думал Сафонов, было правдой. Значит, Кестер не просто так паниковал. Что с ним случилось? Его убили в ту же ночь? Взяли? Взяли утром? Почему Третьяков врал? Он завербован? Или изначально был с ними? Или его тоже взяли?

– Да что же происходит, – сказал Сафонов беззвучно, одними губами.

Он откинулся на спинку сиденья.

«Господи, какой же я дурак, какой же я идиот, какая же я бестолочь, ну надо же так, ну нельзя же так, ну почему я так».

От злобы на себя он закусил губу.

«Почему, почему я сразу не развернул эту бумажку, почему. Ведь должно же было меня это насторожить, но почему‑то не насторожило. Расслабился на летнем солнышке? Разнежился? Отупел от жары? Совсем испортился, а ведь был профессионал, да что ж такое, черт, черт, черт бы побрал все это».

В дверях вновь появился проводник с подносом. Он поставил на столик чай в подстаканнике, бутерброд на блюдце и бутылку минералки.

– Прошу прощения, – поднял голову Сафонов. – Но у меня нет мелочи. У вас найдется сдача с пяти рублей?

– Да, конечно, – улыбнулся проводник.

– А еще, пожалуйста, – он с трудом подбирал слова, – у меня к вам большая просьба.

– Да?

Сафонов вдруг понял, что говорит очень медленно и рассеянно, и снова попытался взять себя в руки.

– Мне нужно будет выйти на станции Калинова Яма. Ненадолго. Разбудите меня, пожалуйста, когда будем подъезжать к ней, хорошо?

– Да, конечно, – невозмутимо ответил проводник.

Сафонов медленно достал из кармана бумажник, вытащил пятирублевую купюру, уронил ее на пол – разжались пальцы, – поднял, протянул проводнику. Тот посмотрел на него с озабоченным лицом.

– Может быть, вам принести таблетку от головной боли? Вы выглядите нездоровым. С вами все в порядке? – спросил он.

– Все хорошо. – Сафонов попытался улыбнуться. – Я просто очень хочу спать.

– Тогда спите, – мягким голосом ответил проводник. – Я разбужу вас, когда мы будем подъезжать к станции Калинова Яма. Сдачу положу на стол. Вы в купе один, попутчика у вас не будет. Никто не помешает вашему сну.

Голос его был добрым и теплым.

– Да, хорошо. Спасибо.

Проводник вышел и закрыл за собой дверь купе.

Сафонов сделал глоток чая, поставил стакан на стол и прислонился лицом к стеклу. Он решил, что не поедет в Брянск. Он выйдет на станции Калинова Яма, возьмет у связного шифр и передатчик и отправит шифровку. Он напишет: «Выполнить задание не представляется возможным. За мной слежка. Скорее всего, я раскрыт. Возвращаюсь».

Да, он отправит эту шифровку и немедленно поедет в Берлин. Любым путем. Достаточно пересечь Белоруссию и пробраться к своим, и все будет хорошо. Его наверняка ждут в Брянске, но не дождутся. Руководство поймет. Они сами говорили, что при угрозе раскрытия лучше не геройствовать, а найти путь, чтобы вернуться обратно. Все. Никакого задания. Задание отменено. Он сам отменил себе задание, потому что выполнить его теперь невозможно. В конце концов, лучше вернуться с пустыми руками, чем лежать в яме с дыркой в голове.

В яме.

«Да, я все правильно придумал, – решил Сафонов. – План есть. Хорошо, когда есть план».

В этот момент поезд тронулся.

За окном медленно поплыли здания вокзала, спешащие люди, поезд у соседней платформы, заводские трубы, тягучее летнее марево, солнечные блики, дрожащий воздух, запах рельсов, и снова люди, и снова поезд, и трубы, и блики, и марево, и запахи, и облака, облака плыли высоко‑высоко в синем небе и проплывали мимо, они уходили куда‑то далеко, и все уходило куда‑то далеко, и жара уходила, и поезд уходил, и ужасно хотелось спать, наконец‑то спать, наконец‑то в темноту, в сны, в теплое и уютное небытие.

Сафонов повесил пиджак на крючок, завалился на мягкую скамейку и закрыл глаза. Выдохнул, зевнул, облизнул пересохшие губы. Больше он не был московским журналистом Олегом Сафоновым. Он был немецким разведчиком, его звали Гельмут Лаубе.

Он спал.

 

* * *

 

Из статьи Карла Остенмайера «Зверь внутри» («Журнал о психотерапии и смежных областях».

№ 4. 1935)

У каждого человека, пусть даже внешне доброжелательного и отзывчивого, есть темная сторона. Иногда она почти невидима для окружающих, а зачастую и сам человек с удивлением обнаруживает ее в себе, совершив непоправимую ошибку. Некоторые называют это внутренним зверем. У кого‐то он сильнее условно «светлой» стороны (я говорю «условно», потому что понятия добра и зла относительны), у кого‐то слабее. Но зверь есть в каждом.

Люди, переживающие сложный период, иногда винят во всем его. Они говорят, что не в силах справиться со своей темной стороной, что тьма сильнее их. Чаще всего они просят помочь победить этого зверя и убить его. Темная сторона мешает им жить, приводит к ужасным ситуациям. Человек, не справившийся с зовом своего зверя, делает больно другим людям, а в итоге и себе.

Но ответ я даю всегда один: зверя внутри не надо убивать. Надо приручить его и сделать союзником. Чтобы он не бросался на человека и его близких. Чтобы он ел только то, что ему дают, а в тяжелой ситуации пришел бы на помощь. Да, это возможно – со зверем внутри можно жить к взаимной выгоде, создав своеобразный симбиоз.

Как приручить зверя? В разных случаях это делается поразному. Как и у обычных зверей, у него – множество семейств и видов, и каждый из них уникален.