Калинова Яма
– Конечно. Я даже не смогу сейчас вспомнить все проекты, к которым мы готовимся… Скажем, в июле мы хотим дать в Москве концерт джазовых музыкантов из Германии. В сентябре в Мюнхене запланирован большой фестиваль народных песен, на который мы уже пригласили творческий коллектив из Архангельска. Я слышал их песни – в них непередаваемое очарование Русского Севера, которое, я уверен, найдет свое место в сердцах немецких слушателей.
– Вам нравятся русские песни?
– Конечно. Я помню, как меня поразила до глубины души песня об умирающем в степи… как это…
– Ямщике?
– Да‑да. «Степь да степь кругом, путь далек лежит, в той степи глухой умирал ямщик».
– Очень мрачная песня.
– Мы, германцы, любим трагизм. Это у нас в крови. Трагическое величие смерти всегда было любимой темой наших поэтов и музыкантов.
Кестер допил кофе, подозвал официанта и попросил принести еще. Сафонов оглядел зал: в ресторане по‑прежнему никого не было, кроме уставших американцев. Один из них, судя по всему, был готов уснуть прямо за столом.
– А, да, – продолжил Кестер. – Еще мы договорились с ногинским заводом о выпуске серии грампластинок немецких исполнителей. Марика Рёкк, Эрик Хелгар, Ханс Бунд – скоро вы сможете купить их в Москве в новейших изданиях и в хорошем качестве.
– К слову, Ханс Бунд у нас уже выпускался. У меня есть пара пластинок. Но разве джаз в Германии сейчас не подвергается остракизму?
– А в Советском Союзе? – улыбнулся Кестер.
– Как сказать… Все равно эту музыку любят и слушают. – Сафонов слегка смутился и вычеркнул что‑то в блокноте.
– Вот так же и у нас. Музыка – величайшая объединяющая сила. Главное, чтобы она не призывала молодежь к разрушению и саморазрушению. За этим у нас следят. И у вас тоже.
– Согласен. А вы сами любите джаз?
– Честно – да. Очень. Даже американский. Только не пишите об этом, а то некоторые мои товарищи могут дать мне за это по голове. – Кестер рассмеялся.
– Как скажете.
Сафонов вновь посмотрел на компанию американцев: они медленно и лениво поднимались с кресел и собирались уходить. Один из них копался в бумажнике, чтобы расплатиться.
– И напоследок. – Сафонов с облегчением вздохнул. – Как вы можете оценить перспективы советско‑германского сотрудничества в культурной сфере?
– Перспективы прекрасны. Мы гораздо ближе, чем может показаться на первый взгляд. Мы – разные народы с разным национальным характером и разным темпераментом, но если мы будем вместе работать на благо нашего будущего, мы добьемся ошеломительного успеха. Так и будет: я в этом более чем уверен.
– Спасибо за яркое интервью.
– Не стоит благодарности. Мне очень приятно общаться с вами.
Сафонов вновь посмотрел в дальний угол: американцы расплатились и пошли к выходу. Кестер тоже наблюдал за ними. Между собеседниками повисло недолгое молчание, пока туристы выходили из ресторана.
Сафонов захлопнул блокнот и нервно повертел в пальцах ручку. Затем подозвал официанта:
– Будьте добры, два темных пива, пожалуйста.
Когда официант удалился, Сафонов слегка понизил голос, но почти не сменил тона:
– А теперь, Клаус, давайте о деле. Я очень долго добивался разрешения на это интервью.
Кестер снова протер очки и ответил таким же слегка пониженным голосом:
– Зачем вы предложили этот ресторан? Мы тут как на ладони. И эти американцы, – он кивнул на опустевшее место в дальнем углу. – Да и официант.
– Вы полагаете, один из американцев?
– Тот, что делал вид, будто засыпает за столом.
– А официант?
– С большой долей вероятности. Еще я видел мужчину, который минут десять курил за окном. Одну за другой. Постоял, выкурил три папиросы и ушел.
– Но мы провели интервью. Если они и слушали, то теперь все нормально. Лишняя паранойя вредна, Клаус, и вы, как никто другой, это знаете.
Кестер промолчал. Его лицо больше не выражало ленивой расслабленности: взгляд нервно бегал по сторонам.
– Вы железный человек. Завидую. Я уже старый, нервы ни к черту. – Клаус снова посмотрел в окно. – Завтра я возвращаюсь в Берлин. Несколько моих коллег тоже. Некоторые уже уехали вчера, другие уедут сегодня или завтра.
– Так скоро? Вы полагаете…
– Я знаю.
Оба замолчали и засмотрелись в окно: официант принес пиво. Сафонов поблагодарил его и попросил счет. Официант вновь удалился.
– Когда? – встревоженно спросил Сафонов.
– Не знаю, но очень скоро. Точно знаю, что у нас еще как минимум десять дней. Но меня отзывают обратно уже сейчас. Более того: на Чистом переулке[1] сжигают бумаги. Я видел, как коробки с документами относили в подвал. При этом никто толком ничего не говорит касательно даты. Но на уровне слухов – да, около десяти дней.
Кестер достал из кармана жилета серебряный портсигар, нервными движениями вытащил сигарету, чиркнул спичкой и закурил.
– Теперь вы понимаете, что моя тревога небеспочвенна.
– Понимаю. – Сафонов тоже закурил.
– В общем, вот. – Кестер распахнул пиджак и вытащил из внутреннего кармана свернутый экземпляр «Комсомольской правды». – Это вам. По нашему делу.
Сафонов взял газету, развернул, глянул на дату. Это был вчерашний номер: тот самый, в котором была его заметка о секции плавания. На главной полосе была фотография Светланы Тихомировой, которую он повстречал сегодня в трамвае.
– Как обычно? – спросил он.
– Да. – Кестер резко выпустил струю дыма и стряхнул пепел.
Сафонов свернул газету и положил ее в саквояж. Из дальнего конца зала к ним шел официант. Кестер снова затянулся сигаретой и отхлебнул пива.
– Хорошее, густое, – сказал он.
– Да, мне тоже нравится. Главное – не злоупотреблять, – улыбнулся Сафонов.
[1] До войны в доме № 5 по Чистому переулку располагалась резиденция посла Германии в СССР Вернера фон Шуленбурга.
